Кукольный лес - Саския Калден

– Я была у подруги твоей мамы, – говорю я.

Ее лицо светлеет.

– У Гитты?

– Она вышла замуж, и теперь ее зовут Гитта Винтер.

– Винтер, – повторяет девочка, словно пытаясь запомнить это имя.

– Я не могла выбросить из головы то, что отец Клары знал твою мать, и пошла к ней.

– И что она сказала?

– Она тоже не верит, что твоя мама так просто тебя бросила.

Джессика сдерживает слезы и кивает. Я не могу заставить себя сказать ей, что между ее родителями все было не так хорошо, как она думает. Я хотела затронуть эту тему, но просто не могу. Ей предстоит пережить еще слишком многое.

– Так вы думаете, отец Клары имеет отношение к исчезновению мамы? – спрашивает она.

Я не хочу давать ложных надежд, поэтому осторожничаю с тем, что рассказывать о ходе расследования и о том, что мне удалось узнать.

– Я пытаюсь это выяснить.

Джессика с благодарностью улыбается и быстро вытирает слезы в уголках глаз.

– Перед тем как твоя мама исчезла, не замечала ли ты чего-то странного? Можешь что-нибудь вспомнить?

Она проводит большим пальцем по краю ногтя на указательном пальце, словно там есть заусенец, который ее беспокоит.

– Только то, о чем я ранее рассказала полиции.

Я потянулась было к папке, но она мне не нужна. Я знаю, что там об этом ни слова. Ни в этой папке, ни в папке родителей Джессики.

Внутри меня закипает злость и недоумение. О чем только Болте думал?

– И что же ты рассказывала полиции? – спрашиваю я, стараясь держать эмоции под контролем. Я буквально готова взорваться.

– Что слышала, как папа спорил с каким-то мужчиной.

– Когда?

– После того, как мама исчезла.

– Где это было?

– Я слышала их из своей комнаты, дома, в квартире родителей. На улице было темно, и мне уже было пора ложиться спать, но я нашла под занавеской фишку для китайских шахмат, которую хотела убрать в коробку. И тут я услышала голос папы. Он был очень расстроен. Я встала очень близко к двери и прислушалась.

– Ты видела того мужчину?

– Нет, я не решилась выйти в коридор, иначе папа бы меня заметил. Он же думал, что я уже в кровати. Я только слышала их голоса.

– О чем они спорили?

– О моей маме. Папа сказал тому мужчине, что кое-что знает о нем, что видел, как часто он ждет мою маму, и что подаст на него в суд, если он немедленно не скажет, где она. Они кричали друг на друга так громко, но я почти ничего не понимала. Потом папа захлопнул дверь. На следующее утро он умер.

У меня по спине побежали мурашки.

– Ты не помнишь, похож ли тот голос на голос твоего похитителя?

– Это было так давно. Я не уверена, но может быть.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга.

– И ты тогда рассказала комиссару Болте об этой ссоре?

Почему, черт возьми, этого нет в материалах дела?

– Да, рассказала. Но я не смогла описать того мужчину. Я же его не видела. И комиссар Болте тоже не спрашивал. Мне было всего одиннадцать, и никто не воспринимал меня всерьез. А потом вдруг стали говорить, что с моим отцом произошел несчастный случай.

Я открываю блокнот и записываю то, что сказала Джессика.

Она продолжает:

– Когда мне сказали, что папа мертв, у меня земля ушла из-под ног. Сейчас это звучит как клише, но именно так я себя и почувствовала. Как будто внезапно не осталось никакой опоры, одна лишь глубокая яма, в которую можно провалиться. А внизу ничего нет. И ты просто падаешь, падаешь и падаешь.

Я тихо кладу ручку и протягиваю Джессике через стол свою руку, но не касаюсь девочки. Кончики наших пальцев разделяет всего несколько сантиметров. Она замечает этот жест и смотрит на мою руку. Ее пальцы дергаются, словно пытаясь встретиться со мной. Мне так хочется обнять ее и утешить.

– Это ужасно, через что тебе уже пришлось пройти в жизни, – говорю я. – Я бы хотела, чтобы всего этого можно было избежать.

Мы молча смотрим друг другу в глаза.

– Простите, что набросилась на вас в прошлый раз, – тихо говорит Джессика. – Вы же не виноваты в том, что ваш коллега наговорил обо мне. Я ненавижу, когда меня тыкают в мои промахи. В приюте постоянно так делают. Они даже не понимают, что добиваются этим прямо противоположного. Неудивительно, что люди встают на кривую дорожку, когда с ними обращаются как с назойливой обузой, которая никому не нужна… – Она понимает, что погорячилась, и замолкает.

– Все в порядке. Я тебя понимаю. Не волнуйся, я не обижаюсь на твои слова.

Очень жаль, что никто не понимает ее и не принимает. Я бы хотела, чтобы у меня была такая дочь, как Джессика.

– Вы очень добры, – говорит она, словно не ожидала этого от меня. Похоже, ее доверие к полиции действительно сильно пошатнулось. Что неудивительно.

– Спасибо, – отвечаю я и улыбаюсь.

– Я серьезно. У вас доброе сердце. – Она делает паузу, опускает глаза. – Людей с добрым сердцем часто используют.

Я жду, пока Джессика снова посмотрит на меня, потому что хочу понять, что именно она имеет в виду.

Девочка замечает мой взгляд и секунду колеблется, прежде чем сказать:

– Ваш коллега довольно груб с вами.

Я пытаюсь изобразить улыбку.

– Он не может иначе, такой уж характер.

– Вы не должны это терпеть.

– В профессиональной жизни женщине не всегда легко добиться уважения.

– Да, потому что мужчины просто берут то, что хотят, а женщины ждут, пока им это дадут. Но вы другая, не так ли, Эвелин?

Дверь распахивается, и в кабинет врывается Болте. Легок на помине.

– Тереза сказала, что допрос уже начался. – В его голосе слышится недовольство.

– Мы просто разговаривали, – говорю я. – Мы еще не начинали.

Он подходит к нам, бросает на меня сердитый взгляд, сдвигает стул чуть подальше от меня и садится. Он ведет себя просто смешно. Хотя у меня куда больше причин злиться.

Болте скрещивает руки на груди.

– Тогда продолжим с того места, на котором закончили вчера. На чем мы там остановились?

Он перехватывает инициативу. Ну хорошо. Если уж так нужно и ему от этого станет легче.

– На дне рождения Клары, – говорит Джессика, глядя на меня так, словно ждет моего разрешения.

– Точно, – отвечает Болте. – На празднике по случаю дня рождения Клары. И это подводит нас к вопросу, который давно не дает мне покоя. Зачем отец Клары делает все это?

– Что делает? –