Зарубежный детектив 2026-21 - Кейт Родс

— Ребята из лаборатории что-нибудь заметили? — спросила Сара.

— Отпечатки почти повсюду, кроме наручников и изголовья. Деньги и драгоценности не тронули. Сейф не взломан. Короче говоря, ничего. Тебе предстоит поработать.

— Чудно. Кто нашел тело?

— Ее агент, какой-то... Подожди, я тут записал...

Комиссар достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку и несколько секунд листал ее в поисках нужной страницы. С тех пор, как двадцать лет назад он забыл, что должен был встретиться с женой в ресторане, после чего она его бросила, он все записывал в заветную черную книжечку, с которой никогда не расставался.

В эпоху информатики и числовых устройств Лопес казался ретроградом. Расшифровка ДНК и поиски по базам данных волновали его не больше, чем любовные похождения звезд шоу-бизнеса.

Допрашивать свидетелей, раскапывать детали, идти по следу... Вот что он умел делать.

Лет десять назад он все же почувствовал, что начинает отставать от жизни. Комиссариаты понемногу превращались в лаборатории, оборудованные по последнему слову техники. Люди в одежде, напоминавшей скафандры космонавтов, находили извращенное удовольствие в том, чтобы наклеивать ярлыки на все, вплоть до мельчайшей пылинки. Хорошо еще, что свидетелей не перестали допрашивать.

Скоро следователь на месте преступления будет выглядеть так же нелепо, как дегустатор в пригородной забегаловке.

Как ни странно, за последние двадцать пять лет у Лопеса было больше удач, чем провалов. Секрет его успешной карьеры определялся двумя словами: порядок и пунктуальность. Каждый квадратный сантиметр его кабинета свидетельствовал о верности этому принципу. Ни один киношный следователь не мог бы похвастаться папками, расставленными с такой аккуратностью, и отчетами, заполненными с ювелирной точностью. Сара никогда не бывала у него в гостях, но представляла его живущим в маленькой темной холостяцкой квартирке под крышей с видом на двор и ежедневно приходящей домработницей.

Лопес позволял себе какие-то причуды лишь в одном — в выборе одежды. Очки в роговой оправе, чересчур тесные костюмы-тройки и тщательно зализанные волосы противоречили образу неутомимого борца с преступностью. Скорее он походил на усталого шансонье, на стареющего Бадди Холли, не сумевшего вовремя умереть.

— Ну вот, нашел, — сказал он, кладя книжечку обратно в карман. — Агента зовут Кемп, Томас Кемп. Утром жертва не пришла на съемку, и он заехал узнать, в чем дело. У него был ключ.

— Где он? Надеюсь, вы его не отпустили?

— Можешь не сомневаться, тут он, тепленький. Ждет тебя в гостиной. Ты все знаешь, теперь твоя очередь.

Явно стремясь поскорее покончить со всем этим, Лопес шаркающей походкой вышел из комнаты. Сара тоже пошла к выходу, но на пороге обернулась и в последний раз посмотрела на тело Наталии Велит.

Она никогда не встречалась с этой девушкой, но сотни раз видела ее на фотографиях в журналах или по телевизору, и ей почти казалось, что они близко знакомы. Вид обнаженного тела, привязанного к стальным перекладинам кровати, вызывал бесконечную печаль.

Один за другим все трупы, виденные ею за годы работы, всплывали из глубин ее памяти и мелькали перед глазами страшным калейдоскопом страданий и ужаса. Сара почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Она и на этот раз сделает, что требуется. Конечно, убийца уверен, что не оставил никаких следов, но Сара прекрасно знала, что самая ничтожная деталь может нарушить ход безупречно продуманного механизма. Она поклялась себе, что найдет мерзавца как можно скорее. Она не допустит, чтобы он убивал других женщин.

Нет, она решительно не любила себя сегодняшнюю.

7

Сара так и не привыкла к смерти. Она не имела ничего общего с героями криминальных сериалов, которым нравилось жить среди покойников. Ее трупы не были куклами из железа и силикона, истекавшими кетчупом, они не восставали из мертвых, чтобы пожрать ваш мозг и отправиться на завоевание мира.

Они были настоящими и так и оставались лежать в холодных комнатах, упакованные в пластиковые мешки. Их близкие плакали настоящими, горькими и трагическими слезами.

В мире, в котором жила Сара, любой исход был окончательным.

На самом деле она не дралась за умерших. Она не сразу признала это. В самом начале она подолгу плакала над фотографиями жертв, разложенными на столе. Ей казалось, что, превратив свой кабинет в траурный зал, она сможет защититься от жестокости окружающего мира.

В первые два месяца работы в угрозыске она почти не выходила из кабинета, ее приводила в ужас одна мысль о том, что любой из прохожих может в один прекрасный день пополнить ее мрачную коллекцию фотографий. Любые человеческие отношения, даже самые поверхностные, казались ей никчемными и опасными. Для всех, но особенно для нее самой.

Она не приносила никакой пользы, но Лопес не ругал ее. Он позволил ей разбираться в собственных чувствах в течение нескольких недель, вплоть до того дня, когда Сара поняла, что не должна носить траур по каждому погибшему. Это было уделом детей, супругов, родителей, всех тех, кто жил рядом с жертвами и любил их. Она не имела права лишать их этой привилегии.

Она осознала это в тот день, когда Лопес поручил ей сопровождать в морг молодую, лет тридцати, женщину. Ее четырехлетнего сына нашли в зарослях в нескольких сотнях метров от дома. Ребенка изнасиловали и задушили. На хрупкой шейке еще виднелись следы пальцев того, кто лишил его жизни.

Тремя этажами выше руки с этими самыми пальцами, тонкие и изящные руки всемирно известного музыканта, были прикованы наручниками к подлокотникам кресла.

Когда Сара расстегнула «молнию» на мешке, мать сдвинула мокрые от дождя волосы со лба мальчугана, а потом надолго прижалась губами к вымазанной в грязи коже. Потом из ее горла вырвался хрип, простой всхлип, он становился все громче и громче и, наконец, превратился в страшный крик боли.

Этот вопль немыслимой силы прошел сквозь стены, потолки и полы и достиг кабинета, в котором допрашивали музыканта. Его лицо исказилось — он сразу все понял. И изящная уверенность человека, находящегося под защитой презумпции невиновности, улетучилась, как по волшебству. Он признался в убийстве не только этого ребенка, но и девочки, найденной годом раньше.

Этот крик стал для него самым страшным наказанием, гораздо более жестоким, чем пожизненное заключение, к которому его приговорили на суде. Он звучал в его голове каждую ночь в течение года, по истечении которого музыкант повесился в камере на полотенце.

А для Сары этот крик стал откровением. Отчаяние матери пробудило в ней новые силы. С того дня она