Восьмой свидетель - Стив Кавана

Разливая суп по двум тарелкам, маме Руби выделила бо́льшую часть. Поставила тарелки на маленький столик и уселась за него, крикнув:

– Суп готов!

– Сейчас подойду! – последовал ответ.

Руби взяла ложку и принялась за еду. Суп был горячим и соленым, но говядина так и осталась жестковатой. На секунду Руби задумалась, сможет ли мама его есть. В последнее время она явно испытывала проблемы с глотанием.

Сначала Руби услышала стук трости, разнесшийся по маленькой квартирке, а затем тихое шарканье тапочек по полу из дешевого ламината.

Ава Джонсон присела за маленький кухонный столик напротив Руби. Той показалось, что глаза ее матери еще больше постарели даже с сегодняшнего утра. Они словно плавали в молоке, были бледными и неподвижными. Ее руки и ноги стали совсем тоненькими. Руби могла полностью обхватить мамино запястье всего двумя пальцами. Она словно съеживалась, постоянно уменьшалась в размерах. Как будто из нее высасывали плоть, пока Руби была на работе.

Мать не разговаривала с ней, просто смотрела в свой суп своими мутноватыми глазами.

Скоро все будет по-другому. Маме требовался более серьезный уход, чем Руби могла обеспечить в одиночку. Убедиться, что мать надежно где-то пристроена, было для нее главным приоритетом.

Даже если все пойдет по плану, Руби знала, что ей придется уехать из Нью-Йорка. Переезжать из города в город. Из одного маленького городка в другой. Каждый раз появляясь на новом месте с новым именем и новой историей своей жизни. И она сможет проводить свои дни, мчась на открытой машине по пустыне. Подальше от Западной Семьдесят четвертой улицы. Подальше от своей прежней жизни.

Подальше от красного священника.

Но это также означало расставание с мамой.

Теперь все начинало сходиться воедино. И не только для Руби. Для мамы тоже.

– Мам, тебе удалось взглянуть на какие-нибудь буклеты, которые я тебе оставила? – спросила Руби.

Мать лишь покачала головой, поднося ко рту дрожащую ложку с супом.

– Знаешь, некоторые из этих мест и вправду просто чудесные. Это тебе не какие-то там богадельни. Это нечто вроде пансионатов для пожилых людей, с медицинским уходом. Для таких людей, как ты. Приличных людей.

– У нас нет денег, – ответила ей мама. – Ни одно из этих заведений нам не по карману.

– Я откладывала деньги, – сказала Руби.

Мать настороженно посмотрела на нее.

– А откуда у тебя деньги?

– Заработала. У людей с нашей улицы.

– Это больше не наша улица. Нас оттуда выгнали. Забыла? Когда твой отец забрал все наши деньги. А теперь ты тоже собираешься меня бросить. Все меня бросают, – проговорила мать. Плечи у нее затряслись, в тарелку с консервированным супом капали слезы.

– Я не брошу тебя, мама. Это для твоего же блага, – сказала Руби. – Так будет лучше для тебя. Будет кому заботиться о тебе двадцать четыре часа в сутки.

Но мама уже не слышала ее. Или не хотела. Ложка выпала из ее тонких скрюченных пальцев и свалилась в суп, забрызгав блузку, шею и лицо.

Поднявшись со стула, Руби схватила салфетку и обошла вокруг стола. Опустилась перед матерью на колено, развернув ее лицом к себе. Смочила салфетку в стакане с водой и вытерла пятна от супа, попавшего на одежду. Оттерев их дочиста, она осторожно приподняла мамину голову, вновь намочила салфетку и осторожно промокнула ей лицо, как мать моет личико ребенка – не спеша, очень осторожно и с большой нежностью. Кожа у мамы была такой тонкой, что казалась почти прозрачной. Страшно было даже нажать посильнее, чтобы не порвать ее.

Руби задумалась, любит ли она свою маму. Решила, что все-таки любит.

Что бы ни представляла собой настоящая любовь, это было что-то самое близкое к ней, насколько она могла себе представить.

– Все будет хорошо, мам, – сказала Руби.

– До чего же ты хорошая девочка, Руби!

* * *

Позже, когда мать уснула, Руби потихоньку выскользнула из квартиры. Лифт не работал уже несколько недель, поэтому она спустилась вниз по четырем лестничным пролетам, мимо гниющих мусорных мешков возле квартир. Короткая поездка на автобусе привела ее в старый хозяйственный магазин в Восточном Гарлеме. Тот как раз закрывался на ночь, когда вошла Руби. Она пообещала владельцу магазина, что постарается побыстрей.

Заплатив наличными за пакет гвоздей по бетону, краску в аэрозольном баллончике и массивный четырехфунтовый молоток – почти что кувалду – с бойком из кованой стали и ударопрочной рукояткой, она убрала все это в рюкзак и села на автобус до дома.

В своей спальне, в их маленькой квартирке, Руби прикинула молоток в руке. Поначалу он показался ей очень тяжелым, но после нескольких тренировочных взмахов она вскоре привыкла к его весу. Главное было правильно им замахиваться. Не использовать силу. Позволить инерции, силе тяжести и весу бойка делать свое дело.

Мелкие камешки, которые Руби бросала с холма, постепенно осыпали склон, сталкиваясь с камнями покрупнее, которые тоже скатывались вниз и врезались в еще более крупные. Начинался оползень.

Все, что оставалось Руби, – это проследить за тем, чтобы этот оползень похоронил тех, кого надо.

Письма, которые она доставит завтра с утра, еще до восхода солнца, станут первыми камнями, скатившимися с этого холма.

Глава 20

Руби

На следующий день в семь утра Руби стояла перед входной дверью Джексонов.

У нее никогда не было ключа от их дома. Некоторые жители этой улицы были не против, чтобы у Руби имелся ключ. Она могла прибраться, купить продукты, да и вообще поддерживать порядок в доме к их возвращению из отпуска или долгих выходных в Хэмптоне.

Но только не Джексоны.

Палец Руби замер над кнопкой дверного звонка.

Когда она нажмет на нее, все придет в движение.

Ей нужно было действовать быстро.

Точно.

Бесшумно.

Она убрала руку со звонка. Уставилась на дверь. Зевнула.

Сделала небольшую паузу, чтобы подумать.

Дверь откроет Элисон. Та всегда открывала дверь. Последние несколько недель в этот момент казалось, будто прошел уже целый месяц, а не всего лишь сутки. Груз проблем согнул ей позвоночник и иссушил кожу. Эта женщина старела буквально на глазах. Морщинки у нее вокруг глаз с каждым днем становились все глубже, кожа – все бледнее. Теперь та была серой, а не розовой, как обычно. Руби пришло в голову, что Элисон сейчас выглядит почти ровесницей своей матери – Эстер.

Вдруг припомнилось, что Элисон редко выходит из дома. Она может этого и не заметить. Надо было