Искатель, 2007 №1 - Станислав Васильевич Родионов

Поначалу я подумал, что съемки пройдут у самого подъезда, как-никак, уборщица намекнула — прятаться мне удобнее в кустах. Однако одна сразу, минуя первый пост охраны у въезда на территорию, направилась к парадному. На всякий случай я оглянулся — кустов возле дома не было, только асфальтовый плац, размеченный для машин гостей, и фонтан с девушкой на шаре, щедро обливаемой водой, в самом его центре. Благополучно миновав второй кордон — вахта и здесь, в подъезде, не удосужилась взглянуть на мое удостоверение, слов уборщицы оказалось достаточно, вот и спрашивается, для кого я так потратился? — мы прошли в холл и стали дожидаться лифта.

Незамеченные, мы поднялись на третий этаж. Здесь, в небольшой рекреации между двумя квартирами, в самом деле росли несколько кустов можжевельника, деревья гинкго и монстера в кадках ручной работы. Часть этого зеленого богатства мы стянули поближе к коридору; я схоронился, выставив вперед фотоаппарат; уборщица подошла к двери артистки, дабы убедиться в результате — действительно, не видно. После чего я стал устраиваться поудобнее, а она отправилась по делам, предупредив напоследок, что, по ее расчетам, любовница должна прибыть самое позднее через четверть часа.

Перед уходом уборщица еще собиралась попрыскать все дезодорантом, как она обычно делает после дезинсекции, для пущей убедительности в проделанной работе. Однако я воспротивился: коридор пропах ее духами «Фиджи» настолько, что дышалось с трудом. Повозившись с кондиционером, я снова засел за заросли можжевельника. В последующие пятнадцать минут до моего слуха доносился лишь шум лифтов и шуршание тряпки по лестнице, однообразное настолько, что представлялось, будто это раз от раза повторяющаяся магнитофонная запись.

Через четверть часа мои ожидания увенчались успехом. Она появилась: молодая девушка, лет двадцати, неброско одетая, с небольшим чемоданчиком в руке. Несколько неуверенно нажала кнопку звонка. Дверь распахнулась почти мгновенно, не дав ни ей, ни мне опомниться; актриса, в банном халате, с полотенцем на голове, появилась на пороге.

— Ты так быстро добралась, я не ожидала, — и порывисто обняла и поцеловала сперва в одну, затем в другую щеку. Мой фотоаппарат заработал, со стробоскопической частотой запечатлевая каждое движение обнимающейся пары.

А вот затем…

— Сестренка, дорогая, как же я рада тебя видеть. Что же ты стоишь на пороге, проходи скорее, — донеслось до моих ушей восторженное приветствие. Я закаменел, не веря услышанному, и только бесчувственный аппарат продолжал заполнять карту памяти все новыми снимками. Пока не захлопнулась тяжелая из массива дуба дверь, я не вздрогнул и не выключил камеру, вытащив ее из зеленой завесы.

Что это — шутка? Розыгрыш? Или игра на публику? А может, действительно артистка дожидалась приезда сестры, я читал, была у нее таковая в Питере, к великому сожалению, фотографию ни разу увидеть не догадался. Равно как и снимки той, что, по идее, должна была прийти к ней.

Вряд ли это одно и то же лицо. А значит, уборщица, будь она неладна…

Я выбежал на лестницу, готовый рвать и метать, но только рвать и метать оказалось некого: лишь чисто вымытые ступени, медленно высыхавшие, предстали моим глазам. Стремительно справившись со своей работой, уборщица исчезла, оставив меня запертым в здании одного.

Я слетел вниз с какой-то невозможной, головокружительной скоростью, буквально не касаясь ногами пола, и в последующий миг оказался на первом этаже. Никого. Только вымытое пластиковое ведро и швабры стояли под пролетом в углу, ожидая нового применения. Я сжал кулаки, что-то явственно хрустнуло, только сейчас я вспомнил про фотоаппарат, который до сего момента вроде бы держал в руке.

Его не было, вернее, он был, но… я обнаружил, к немалому своему изумлению, что все время, пока разглядывал пустые ведра, зло комкал его в пальцах, словно бумажную модель. Хотя в инструкции упоминалось о металлическом пыле- и водонепроницаемом корпусе. В испуге я разжал ладонь: мой верный «Кодак» превратился в некое подобие черно-белого мячика для гольфа. В благоговейном ужасе я не сводил глаз с ладони, где он лежал; шарик стал медленно расправляться, разворачиваться, и через несколько секунд передо мной снова был знакомый фотоаппарат — в точности такой же, как и минутами раньше, до последней царапины. Вот только карта памяти была девственно чиста.

Еще два или три мгновения я тупо таращился на ладонь, риторически вопрошая себя о случившемся. А по прошествии оных осознание всего происходящего со мной, сорвав заслонку разума, разом отвечая на все возможные и предполагаемые и невозможные вопросы, затопило его; вхлестнувшись в голову, едва не вымело самую сущность мою наружу. В последний момент я взмолился о пощаде, обращаясь неизвестно к кому… Нет, известно, я понял, что вошло в меня в первый же миг наступления девятого вала; я возопил к нему, прося пожалеть ничтожное вместилище искры разума, во мгновение ока переполнившееся, и лишь в общих чертах обрисовать суть и смысл своего явления. И по зову моему вал схлынул, и в мыслях медленно начал восстанавливаться порядок.

Но совсем иной, нежели миг назад, в языке не сыщется слов, а в разуме не найдется схожих образов, дабы обрисовать его. Лишь опосредованно, через подобие подобия я мог бы описать оный: после схождения девятого вала я внезапно почувствовал в себе острие некой иглы, прорвавшей привычный мир самым навершием своим в точке моего сознания. Иглы немыслимой длины и мощи, уходившей в бездну неведомых пространств, уколовшей и меня, и мир и тотчас же на том остановившейся. Через это навершие и хлынул весь девятый вал информации. И теперь сущность моя оказалась стиснутой в углу переполнившегося разума, трепещущая, испытывающая и страх, и восторг одновременно: страх при мысли о дальнейшей судьбе своей, и восторг о дальнейших деяниях моих, без которых избравший меня, не мог осуществить задуманное. То, в чем мне по первому времени отводилась первостепенная роль. О времени же дальнейшем, неизбежно идущем на смену возвышению моему, осмотрев замысел нового властителя моих дум немного подальше по времени, я не осмелился внятно рассуждать. Довольствуясь даденным. И лишь размышляя отстраненно, с каким ликованием я принял свое предназначение — словно ребенок, получивший леденец, я немедленно согласился ехать с чужим дядей, даже не за следующими леденцами, а просто в знак благодарности готовый исполнить всякое его пожелание, — и на тот момент сущность моя искренне хотела этого, словно не понимая мотивов хотения. Или не могла понимать, введенная в искусительное заблуждение властителем дум?

Я огляделся по сторонам, щелчком сбросил