Разящие огни грехов - Гера Фотич

Сомов появился привычно чисто выбритый, с блестящей лысой головой, румянцем и щегольскими рыжими, аккуратно подстриженными усами. Он поигрывал мышцами под серой робой и всем своим видом показывал, что уже освоился здесь – пора бы уже на волю. С улыбкой протянул руку для приветствия:

– Привет, Паша! – но видя, что Косых не поднялся ему навстречу и продолжает молчать, не двигаясь и не протягивая руки, тоже сел, поставил локти на стол, в лице появилась тревога: – Плохи наши дела?

– Очень плохи, – подтвердил Косых, – готовься к этапу, тебя отправляют в Видяево.

Он увидел, как побелело круглое лицо Семёна, тонко задрожали кончики его усов, переспросил:

– Зачем в Видяево? – выпрямил спину и убрал руки со стола. Пальцы начали предательски дрожать, и он сплёл их на коленях, стал медленно сжимать и расслаблять.

– Затем! – Косых чувствовал, что наслаждается моментом: вот так должен был себя вести Семён тридцать лет назад. Но внутренняя радость переплеталась с бесконечным разочарованием в собственной жизни. Ему казалось, что всё это время до сегодняшнего момента прожито зря. Он вспомнил начальника уголовного розыска Александра Михайлова, его изъеденное глубокими морщинами лицо и пророческие слова. Осознал, что действительно всё это время внутри жили сомнения, периодически всплывая на поверхность. И вот теперь смерть Людмилы Петровой затмила всё вокруг. – Твоя ДНК совпала, – глухо продолжил Косых.

Бледность Сомова резко сменилась розовым оттенком, а потом залилась красным, точно кто-то поднял Семёна за ноги и перевернул вниз головой. На лбу выступила испарина. Он часто задышал. В лице отразилась злость, взгляд лихорадочно заблестел:

– А что ты хотел, – с ненавистью прошипел он, – чтобы я в двадцать пять лет вышку получил, как этот ваш Стрелялкин, или как там его, которого я задерживал? – Неожиданно Сомов успокоился, положил руки на стол, тон стал доверительным: – Ну, прости… я знаю, что не простишь. Но ты должен меня понять, ведь ты адвокат. Я не знаю, что на меня нашло. Она трахалась со всеми, кроме меня. Я помню её презрительный взгляд каждый раз, когда она встречала меня на лестнице. Её ухмылку. Она была настоящим садистом, издевалась надо мной. Ты знаешь, как это каждую ночь слышать стоны и возбужденные крики, когда с тобой лежит холодное бревно, руками не дотронуться. Елена всячески изводила меня. То одно у неё болит, то другое. Я приходил из похода – меня изнутри пёрло, как застрявшая торпеда в аппарате! Я бы и к проститутке сходил, расслабился. Так где их найти в поселке? Думал, Петрова не будет возражать. Я же знал, что она обыкновенная шлюха. Ты понимаешь – грязная шлюха! И все знакомые мне рассказывали о ней, что дает всем подряд. Она и тогда немного сопротивлялась, а потом, видать, понравилось – стала подмахивать, обнимала, стонала, как положено. А когда всё закончилось, сказала, что в милицию заявит прямо сейчас. Ну, я не сдержался, за горло её, стерву, схватил! Удовольствие получила, гадина, а потом в ментовку собралась. Жизнь мне испортить. Я даже не помню, как душил её! Всё так быстро случилось… Я спускался по лестнице, а она пьяная поднималась вверх. И опять этот надменный взгляд. Ты понимаешь, я вижу его до сих пор! В то время всё перепуталось, но каждый день она приходила ко мне во сне со своей гадкой улыбкой. Я стал помнить каждую секунду той встречи, каждую черточку её лица, каждый стон её, каждый вздох. Они всю жизнь сопровождают меня. Я вижу её в каждой девушке, идущей мне навстречу…

– Ну, это хорошо, – спокойно заметил Косых, – показания давать будет легче.

Он неожиданно почувствовал глубокое облегчение, которое никогда не испытывал ранее. Точно постоянно висевшая над ним тёмная мрачная тяжесть растворилась и освободила чистое голубое небо. Захотелось всех простить и самому попросить прощения. Он слушал своего друга не прерывая, и ему казалось, что является проводником, пересылающим услышанное куда-то наверх в голубую небесную синь. В ушах зазвучала тихая божественная мелодия.

– Ты думаешь, я просто так молиться стал? – устало спросил Сомов. – В каждом своём обращении к Богу я прошу о покаянии. К священникам ездил, яблоки в монастыри возил и детские дома, деньги переводил больным ребятишкам, которых по телевизору показывают. Но прощения не получил, чувствую, что не получил. Ты знаешь, со временем начинаешь осознавать, что ты уже никогда не сможешь что-то сделать! Например, проплыть десять километров или покорить Памир. Начинаешь чаще делать зарядку, закаляться по утрам, правильно есть, покупать хорошие продукты. Но всё это оказывается напрасным. Постепенно начинают выходить из строя части тела – появляется хруст в суставах, каждый ушиб заживает не пару дней, как раньше, а не меньше месяца, и готов перейти в злокачественную опухоль! Начинаешь бояться не проснуться утром и стараешься закончить начатое дело, чтобы поменьше забот оставить родным. Перед сном вспоминаешь бабушкины молитвы, потому что мать всегда стеснялась при мне обращаться к Богу! Но он меня не слышит – он забрал себе мою жену Елену. Дочка меня ненавидит, а внук оболгал меня. Сын не отвечает на телефон. Здесь я постоянно об этом думаю. Мне теперь кажется, что я за всё расплатился, но всё равно приходится молчать, и горе разъедает меня изнутри. Когда говорю – в горле стоит ком, а оставаясь наедине с собой, я чувствую, как по щекам текут слёзы! Бог придумал мне мучительную казнь – всю жизнь молиться и помнить.

Сомов опустил взгляд в пол, сложил руки на коленях, сплёл пальцы рук.

Косых с жалостью посмотрел на своего бывшего друга:

– Помнишь, ты жаловался мне, что злишься на своих родственников, что в тебе живёт другой человек, и не знал, к какому врачу обратиться? Ты обманывал меня и своих родственников, ты знал, что в тебе продолжает жить монстр, ты его защищал, заботился о нём.

Семён поднял на приятеля обречённый затуманенный взгляд, гадкая кривая ухмылка искривила рот, вздёрнула рыжие усы.

– Ну что, теперь ты всё узнал про своего друга? – выдохнул он.

И внезапно Косых ощутил гнилостный смрад тухлятины, о котором ему рассказывал начальник уголовного розыска Михайлов. Стало не хватать воздуха, точно он погрузился в болотную жижу и уже никогда не вырвется из её цепких лап. Вскочил в испуге со стула и задышал полной грудью, чувствуя освобождение от мерзкого и тягостного многолетнего груза.

Глава. 28

Правда вскрывается

Старенькая деревянная