Что скрывает прилив - Сара Крауч

– Не буду, – сказал преподобный Миллс. – Но послушай моего совета. Не соглашайся на Лию, – повторил он.

Элайджа вскинул сумку на плечо, поднялся и пожал ему руку.

– Не понимаю, почему вы так в меня верите, – признался он. – Я бы на вашем месте не смог.

Преподобный Миллс выглядел удивленным.

– С чего мне в тебя не верить?

Элайджа вскинул брови.

– Потому что… я разбил ей сердце.

– А она тебе. Вы оба причинили друг другу боль. Но мы с тобой заодно, Элайджа. Мы оба хотим, чтобы она была счастлива.

Элайджа поймал его взгляд. В его спокойных глазах не было строгости, они лучились теплом и лаской, совсем как у Накиты. На прощание он по-дружески похлопал его по плечу, и Элайджа, не оглядываясь, вышел.

Ему стало лучше. Гораздо лучше. Ноша, о которой он не подозревал и которую нес все это время, осталась на церковной скамье, и порог он перешагнул, испытывая необычайную легкость.

Золотистые лучи сочились сквозь облака, на крыше «камаро» сверкали бриллиантовые капли дождя, переливающиеся в ярком полуденном свете. Только когда колеса вползли с грунтовой дороги на асфальт и резервация осталась позади, до Элайджи дошло, что интервью он так и не взял.

27

8 августа 1992 года

В гостиной Читто на журнальном столике лежали десять флейт. Элайджа разглядывал одну за другой, вертел в руках, любуясь мастерством, с которым они были сделаны. Не требовалось быть столяром, чтобы оценить, с каким старанием Читто работал над флейтами, шлифуя их до полной гладкости и вырезая на поверхности затейливые узоры.

Он придавал инструментам форму животных. Элайджа взял в руки флейту-жирафа. Головка – мундштук, по шее сбегает ряд отверстий. Элайджа зажал несколько пальцами, подул, и по гостиной поплыл негромкий звук, чарующий, невесомый, как дыхание ветерка. Элайджа сместил пальцы; тогда загудела другая, более низкая и печальная нота.

Он задержал дыхание, музыка стихла. Чувствовалась рука мастера, раз даже флейтист-дилетант мог без всяких усилий наиграть прекрасную мелодию. Деревянный инструмент практически пел сам. Элайджа взялся за пузатую флейту в виде лягушки-быка: мундштук между надутыми губами, ряд отверстий на брюшке. Из этой флейты полилась тоненькая веселая мелодия, и Элайджа чувствовал, как дерево подрагивает под пальцами. Читто был прав. Каждому нужно что-то создавать. Он представлял, как его друг сидит на кожаном потертом диване с флейтой-лягушкой в руках и заботливо остругивает ей брюшко, с которого слетает мелкая деревянная стружка. Элайджа улыбнулся, глядя на морщинистую лягушачью физиономию. Читто – это было в его характере – наверняка придумывал флейтам имена и разговаривал с ними в процессе работы; весь в творческом потоке, вроде того, в который погружался Элайджа в те дни, когда слова лились на страницу сами собой.

Элайджа осторожно уложил флейты в рюкзак, застегнул его. Ему не хотелось тут задерживаться. Каждый предмет в доме Читто служил напоминанием, что его друга больше нет. Жилище было незатейливым и гостеприимным, под стать своему хозяину. Переступив порог, Элайджа застыл как вкопанный. В затхлом пыльном помещении до сих пор витал запах Читто, запах трубочного табака, который за эти годы, должно быть, въелся в мебель.

Элайджа закрыл дверь, аккуратно пристроил рюкзак на пассажирском сиденье и забрался в машину. Он проехал резервацию, по пути помахав паре с тремя детьми, которые шли вдоль дороги, миновал границу, после чего, не заезжая домой, направился прямиком к пристани, где на фермерском рынке вовсю шла торговля. У торговых палаток, словно пчелы в улье, вились покупатели.

Элайджа открыл багажник и достал складной столик. Примостился с краю, аккуратно разложил флейты и сел у стола. Он безучастно наблюдал за толпой туристов, наводнившей рынок. По большей части они держались ближе к тротуару, предпочитая разглядывать товар издалека, опасаясь, как бы их не затащили внутрь назойливые продавцы. Элайджа не искал выгоду: он приехал сюда ради того, чтобы довести дело Читто до конца, и никуда не торопился.

Местные всегда приезжали рано и, быстро обойдя палатки, закупались всем необходимым. Туристы подтягивались позже – отсыпались, а потом, после чашки кофе или бранча, неспешно брели на рынок. Их было видно издалека. Незнакомцы в дорогих футболках, блестящих солнечных очках и белоснежных кроссовках.

Элайджа повертел флейту в руках. Ему вспомнилось, как однажды летом, четыре года назад, когда он только вернулся в Пойнт-Орчардс, они с Читто приехали на рынок. В тот день к прилавку подошла женщина в модных брюках и черной водолазке, и пока она изучала разложенные на нем флейты, сомневаясь, купить ей одну или нет, Читто рассказал ей о происхождении этих музыкальных инструментов.

– Древним искусством вырезания флейт владел еще мой прадед, – говорил он ей, нежно проводя пальцами по музыкальному инструменту. – Он передал его моему деду, а тот – отцу. Священное ремесло нашего племени. Мудрость поколений, передаваемая от отца к сыну. Стоит каждого пенса.

Когда туристка отсчитала двадцать долларов и ушла с флейтой, Элайджа повернулся к Читто.

– С каких это пор ты продаешь флейты по двадцать? – с недоверием спросил он. – Раньше вроде брал пятнадцать.

– Они стоят столько, сколько покупатель готов заплатить, – глубокомысленно отозвался Читто, провожая женщину взглядом.

– И это все правда? Про твоего деда и отца?

– Да брось, – фыркнул Читто. – Старик торговал ботинками. В резервации, кроме меня, никто не делает флейт.

Пижоны, как прозвал туристов Читто, сегодня заполонили рынок. Пара из Сиэтла купила две флейты – жирафа и круглую в форме мыши – в подарок своим двум детям, которые ждали их дома. После этого Элайджа подарил флейту-лягушку скваломской девочке, которая вилась у ног матери, продававшей в соседней палатке кукурузу. Женщина с благодарностью ему улыбнулась, а девочка уселась в уголок и принялась изучать флейту.

Просидев еще пару часов, Элайджа засобирался домой. Он убрал оставшиеся семь флейт в рюкзак, а когда складывал столик, его окликнул знакомый голос. Подняв глаза, Элайджа увидел, как с другой стороны рынка к нему направляется Эрин.

– Привет, – поздоровался он, когда она подошла.

– Доброе утро, – прощебетала она. – А у меня для тебя кое-что есть. Заеду сегодня, если будешь дома.

– Я не знаю, когда вернусь. А что это?

– Хочу привезти тебе кое-что почитать. Помнишь, мы говорили о воздействии низкой дозы псилоцибина на пожилых пациентов, страдающих деменцией?

Ты, подумал Элайджа. Ты говорила о воздействии низкой дозы псилоцибина на пожилых пациентов, страдающих деменцией.

Он давно выяснил, что Эрин не видит ничего дурного в