Искатель, 2007 №2 - Анатолий Галкин

Верочка ждала Сытина в машине. Он поспешил передать ей сенсационную новость — теперь Другов и его сыщики не враги, а совсем наоборот. И Оксана не похищена, а совсем наоборот — влюбилась. И Виктора скоро накроем — Милан сдал его с потрохами. На одном из определителей номера остался телефон, приписанный к дому на Кленовой улице. Правда, не в Москве, а в Балашихе.

На этот ворох приятных новостей Вера ответила своей информацией. Это не было новостью, но до сих пор Сытин об этом не знал:

— Ты помнишь, Алексей, я ходила к туристке Веронике Ростовой?

— Да, была такая в списке.

— Так вот она сообщила, что в той поездке Ольга была не одна. С ней был молодой друг из Москвы. Они жили в одном номере, и, похоже, она оплатила ему путевку.

— И что из этого?

— А то, что сейф к этому ключу может быть у того парня. Хранить секреты дома или в офисе — глупо! Им самое место у тайного дружка… Парня зовут Олег Тюлькин. Учится на истфаке. Молодой, моложе тебя раза в два.

— Спасибо, Верочка, за намек! Не ожидал от тебя такого… Ты думаешь, Ольга в разгул пошла из-за того, что я старый? Ничего подобного! У нас всегда все было хорошо. И в этом плане она всегда была довольна.

— Вот дурак! У меня даже мыслей таких не было… У тебя, Сытин, комплекс неполноценности. Хорошо, что я раньше об этом студенте не сказала. Ты бы вообще на меня всех собак спустил…

Глава 8

Чуркин не привык ходить к кому-либо на поклон. Самые богатые люди, а чаще их жены, сами приходили к нему в надежде найти то, чего нет у их соседей по Рублевке… Странное название у этого поселка! Очевидно, для конспирации. Потому как в этой Рублевке ни одного не найти с рублями. Только доллары, и только начиная с десятка миллионов.

В Москве был человек, к которому Чуркин вынужден был приходить регулярно. Приходить, и кланяться, и униженно просить.

Самое противное, что этот человек принимал не в шикарном кабинете, не в офисе с башенками наверху, а в старой московской квартире, напоминавшей коммуналку тридцатых годов. На стенах огромного коридора висело все, что могло висеть: велосипед, три тазика, черный телефон с толстым проводом, картина Айвазовского и детская ванночка.

Зачем Соломону детская ванночка? Чуркин всегда задавал себе этот вопрос и всегда злился, не находя ответа… Старик уже давно жил один. Жену он похоронил три года назад. Детей у них никогда не было, а значит, и внуков тоже. И для чего ему ванночка?

Картина — понятно! Это вложение капитала, это искусство, а оно нынче дорожает… Велосипед, возможно, воспоминание о молодости. Телефон — антикварная вещица, раритет послевоенных времен. И даже тазикам можно найти объяснение… Но зачем Соломону оцинкованное детское корыто?

За каждую экспертизу старик получал от Чуркина солидные деньги. Давно хватило бы на три евроремонта… И ведь квартира не где-то на задворках! Почти на Тверской, в трех шагах от Маяковки.

В этот раз Соломон работал долго. Кроме комплекта Арсения пришлось осмотреть еще с десяток вещей. Чуркин захватил их специально, для чистоты эксперимента.

В комнате обстановка была не менее запущенной, чем в коридоре. Множество ковров, мрачный светильник типа абажур, тахта с плюшевым покрывалом. А главное — запах! В берлоге Соломона пахло пылью, сердечными каплями и солеными огурцами.

Единственное, чем гордился старик, — безупречная репутация. Он никогда не ошибался. Ему часто платили большие деньги, так знали за что! Любое ювелирное изделие он оценивал безупречно, ни больше ни меньше.

— Не понимаю я вас, уважаемый Василий. Или я совсем глупый идиот? Вы зачем мне столько барахла притащили? Вы же хотели оценить только этот комплектик. Или я не прав?

— Не знаю, как и сказать… Вы всегда правы, Соломон!

— Тогда заберите всю мелочь. Вы сами ей цену знаете… А над этими игрушками придется поработать. На первый взгляд бриллианты. Но огранка не первоклассная. И оправа наспех сделана… Василий, и где вы достали таких камней? На каком таком прииске? Это же близнецы-переростки… Я такое чудо за свою жизнь впервые вижу.

Соломон работал около часа. За это время к обычным запахам гостиной ювелира прибавились ароматы кислот и другой химии. А еще какой-то прибор потрескивал, и по воздуху разносился озон, как в больничном корпусе.

— Значит, так, Василий. Вы знаете мою таксу? Или вам напомнить?

— Знаю. Один процент от оценки, но не более трех тысяч баксов.

— Верно. Так вы уже зажали в кулачке три штуки? И не говорите мне, что вы не знаете, какая это ценная вещь… Такие камни иногда попадаются, но чтоб сразу пять — это чудеса. Скажите, Вася, это не вы распилили алмаз Орлов на пять равных частей?

— Шутник вы, Соломон… Какова общая цена всего комплекта?

— Я говорю — миллион двести. В Европе дадут немного больше, но будут задавать лишние вопросы. Вам оно надо?

— Это чистые камни, Соломон. Без криминала.

— Я бы тоже так говорил на вашем месте… Мой совет — если кто-то продает вам это за восемьсот тысяч, то берите, не делайте из себя идиота… Совет бесплатный, а за работу попрошу три тысячи.

Когда Чуркин ушел вместе со своим сокровищем, Соломон снял со стены оцинкованную детскую ванночку, отнес ее в комнату и положил на тахту. Два нажатия шилом в нужные места и с легким скрипом отделилось второе дно. И зазор-то всего в палец толщиной, в банковскую пачку купюр, но зато по всей площади умещалось три десятка этих пачек.

Две тысячи долларов Соломон добавил в корыто, а тысячу положил на стол и сразу же позвонил кому-то.

Те, кого он вызвал, пришли через час. Это была молчаливая пара — мужчина и женщина тридцати лет. Они сразу прошли в гостиную, где уже все было готово к представлению: тахта накрыта простыней, и на нее, наподобие театральных софитов, устремился свет из двух настольных ламп.

Старик Соломон разместился в кресле напротив сцены. Актеры в красивых позах замерли перед ним, как фигуристы в ожидании музыки… Магнитофон нехотя заработал, и комнату наполнили звуки старинных инструментов. Не то орган, не то клавесин. Одним словом, фуги Баха.

Театр одного зрителя разворачивался по всем классическим канонам: увертюра, прелюдия с поцелуями, завязка со стриптизом и кульминация первого действия…

Спектакль шел полные полтора часа. Пьеса в трех актах