Няня из черного дома - Вон Чангён

руку. Взяла в руки и молоток, размозжила им штуку, похожую на перевернутую антенну, и нечто напоминающее солнечные батареи. Изо всех сил зарядила по огромной тумбе – то ли холодильнику, то ли сушилке. На мгновение мне показалось, что я все это окончательно разломала, но на деле лишь слегка потрепала – вместо них развалились молоток и бита. Эх, а мне ведь от всей души хотелось устроить тут погром, стерев все в порошок…

Я хватала все подряд, бросала, разбивала, сметала, переворачивала, срывала, роняла. Все, что было подключено к электричеству, отключала или выдирала с корнем. Пошатываясь, добрела до шланга и превратила все вокруг в море. Так же, как играла с водой в детстве.

Вода, смешавшись с землей и кровью, исчезала в водостоках. Долгое время я разбрызгивала воду и наружу. Заливая все вокруг, я и сама промокла насквозь. Солнечные лучи отражались в каплях воды, то и дело отливая радугой. Обливаясь тонной прохладной воды и глядя на проблески этого света, я наконец осознала: разум вернулся ко мне. Теперь ясно, что мне нужно сделать.

Теперь и я могу найти свое счастье и зажить спокойной жизнью.

Теперь я имею право на счастье. Все-таки я как-то продержалась до этого момента и осталась жива. У меня был трудный путь, поэтому отныне я не буду больше взращивать чудовище внутри себя. Ведь мне тоже положено счастье.

По крайней мере, теперь.

Однако для поисков счастья оставалось еще много нерешенных вопросов. Первым делом нужно спуститься вниз, отыскать телефоны тех двоих и сделать заявление в полицию. От одной только мысли о том, что мне придется рыскать в карманах умерших на заднем дворе людей, стало не по себе. Стоя на полусогнутых ногах, я ненадолго погрузилась в свои мысли, а потом повертела головой в разные стороны. Застрявшие в волосах капли воды разлетелись водопадом. Сквозь них все так же бледнела радуга.

Комната Хёгу, служившая лифтом, перестала работать. Как и ожидалось, она имела тесную связь с механизмами на крыше. В нынешнем состоянии, если я спущусь вниз, обратно подняться уже не смогу. Хотя нет, неизвестно еще, смогу ли я вообще безопасно спуститься. И все же, каким бы безрассудным ни было это решение, других вариантов у меня нет.

Ковыляя еле-еле и используя расколотую пополам вдоль биту в качестве трости, я спустилась по лестнице так, как спускаются те, у кого нет будущего. Каждая косточка ныла, несколько раз я поскальзывалась, и мне чудом удавалось избежать непоправимого. Добравшись наконец до первого этажа, я снова осела на пол.

Меня удивляло, насколько сильно трясутся мои руки. Холод не был первостепенной причиной, но, поскольку я вся промокла, дрожь была весьма ощутима. Я закрыла глаза, сосредоточившись на вдохах и выдохах. Остатки адреналина все еще стесняли мое тело. Хуже того, разум заволокло туманом. Казалось, сам мозг дрожит так же, как и конечности.

Я убила даже не одного – двух людей, но в голове не было ни единой мысли. Не было и чувства вины. Раз так, то, может, я изначально была плохим человеком? Идея о том, что я могу быть во всем виновата, сбивала с толку.

Я просто хотела жить.

Да, и до этого, и сильно-сильно до этого, когда умерли мои родители, когда я стала жертвой ужасающего насилия, когда умер Лиам, и вплоть до этого момента – мне хотелось всего лишь жить. Если и оправдываться перед кем-то, то больше сказать мне нечего.

Неожиданно меня одолел лютый голод. Я практически поволокла ноги на кухню. Для начала я пошарила в мусорном ведре и вытащила печенье, выброшенное хозяйкой. Плюхнулась на пол, разорвала упаковку и с хрустом засунула лакомство в рот. Набила его битком и хотела проглотить, даже не прожевав, но оно застряло в горле. Вытащила первую попавшуюся бутылку из холодильника и опрокинула в себя. Жидкость выплеснулась мне на подбородок и ручьями стекла вниз. Некоторое время я сидела и поглощала все, как полоумная.

Печенье таяло во рту, оставляя мягкое послевкусие на кончике языка. В памяти пробудились жалость, скорбь и тоска. Во вкусе этого печенья переплетались друг с другом драгоценные воспоминания о Лиаме, благодаря которым я смогла на время выпасть из реальности.

Вдруг по телу пробежали мурашки. Наличие этого печенья здесь может быть чистым совпадением, но что, если нет? Что, если та женщина знала о моей связи с Лиамом и этим печеньем, а потому намеренно выкинула его у меня на глазах? В таком случае, даже если я прямо сейчас побегу к ее телу, чтобы разорвать его на мелкие кусочки и развеять прах по всему миру, это не усмирит мой гнев. Мое чувство вины по отношению к этим людям давно испарилось; хотя нет, даже не так: для подобных созданий столь драгоценное чувство – роскошь. И все же я старалась отыскать хотя бы одну причину, чтобы компенсировать это самое чувство вины. Мне хотелось признаться самой себе в том, что я все сделала правильно, учитывая, насколько отвратительными людьми они были.

Интересно почему? Почему все дошло до такого?

И тут я поняла.

Возможно, все дело в Хёгу.

Я нервно тряхнула головой. Мне хотелось избавиться от самой способности мыслить. В голову мне без конца лез этот мальчишка: его детские глаза, тело, манера речи.

Можно ли оставить все как есть?

Мне стало нечем дышать.

* * *

Было еще немножко не по себе – видимо, слишком сильно трясла головой, – но зато, от души отведав излюбленного печенья, включая порцию Лиама, я смогла набраться немного сил. Тут мой взгляд упал на картины вдалеке.

Нарисованные глаза не имели фокуса, но точно были куда-то устремлены.

Меня передернуло. Эти картины – результат превращения в игрушки нескольких драгоценных жизней по абсолютно невообразимой причине, коей являются «способности» сына семейства.

То ли от гнева, который вызвали во мне эти изображения, то ли благодаря печенью Лиама, то ли от всего сразу – кто знает? – силы захлестнули меня, и я в мгновение ока очутилась возле картин.

– Подобный мусор и картинами-то не назовешь, – глядя на них, произнесла вслух в надежде, что мальчишка услышит меня, хоть я и была в комнате одна.

Мне хотелось вернуться назад к тому моменту, когда хозяйка спрашивала меня, что я думаю об этих картинах, и прямо ей в глаза высказать эти слова.

Я сорвала со стены все три рисунка и бросила на пол. Одна черная деревянная рама беспомощно развалилась на части; лицевая часть, однако, не