Няня из черного дома - Вон Чангён

из четырех небесных владык, стоящих на защите храмов. Не знала, что лицо восьмилетнего ребенка в гневе может быть настолько пугающим. До сих пор я ни разу его таким не видела.

Черты лица Хёгу медленно разгладились, и он холодным тоном спросил:

– Зачем ты все поломала?

Я хранила молчание. Не говорила ни слова, даже намеренно стерла эмоции с лица. Это еще больше разозлило ребенка, сильнее его раззадорило.

– Это мое! Мое, ясно?! Кто тебе разрешил ломать мои вещи?!

Хёгу кричал на меня так, будто еще чуть-чуть, и из него сам дьявол полезет, но вдруг, сделав глубокий вдох, он вмиг успокоился. Для него происходящее сейчас было гораздо важнее смерти родителей. Я чувствовала, как его гнев ядовитыми испарениями проникает внутрь меня.

– Теперь-то ты злишься? – спросила я делано холодным тоном.

Мальчишка даже губы прикусил в попытках подавить свое раздражение.

– Ведь все сломано, кроме той штуки, – ответил он.

Всего восемь лет, а в каждой нотке голоса слышится, как внутри у него все корчится от переизбытка чувств. У меня было ощущение, будто это все не реальность, а сцена из голливудского фильма, сыгранная актером-ребенком: и то, как он яростно отреагировал не на смерть родителей, а на сломанные игрушки; и то, как тыкал в меня пальцем.

– Меня это не касается.

Услышав это, Хёгу затрясся всем телом и заверещал:

– Вот же ж сучка!!

– И что дальше, сученыш? – ответила я, ни секунды не колеблясь.

Мальчишка даже опешил. Возможно, это первый раз за все его восемь лет жизни, когда кто-то обращается с ним так грубо и по-детски. Нормальные взрослые ведь не повели бы себя как я.

Брань из его уст звучала невероятно естественно, под стать сорокалетнему актеру со стажем, что только усиливало неприятные ощущения. А я решила возвращать ему все сторицей. Все-таки теперь я знаю его чуточку получше.

– Матерись сколько влезет, меня таким не запугать.

Может, он раскусил, что я специально веду себя с ним по-детски, поэтому резко напустил на себя спокойный вид и стал похож на интеллигента чуть за тридцать.

– И как теперь поступишь? Все равно тебе меня не убить.

Ах ты ж… Казалось, на моем лбу даже вена вздулась от злости. Он был прав. Что злило еще сильнее.

– Если со мной что-то случится, наказание будет более суровым.

– Ишь какой умный, – пробубнила я. Мне тут же захотелось ответить еще более по-детски: – И кто так сказал? – спросила я издевательским тоном.

– Мама с папой.

– А где они, твои мама с папой-то?

На мгновение лицо Хёгу дернулось. Только я начала думать, поведется ли он на эту детсадовскую провокацию…

– А у тебя их тоже нет!

Мальчишка продолжил отбиваться. Судя по всему, моя атака попала ровно в цель. На душе было так хорошо – и неважно, что я издевалась над восьмилеткой. Я не стала прятать улыбку.

– У меня-то есть. Они в моем сердце, – возразила я, глядя ему прямо в глаза. – А вот у тебя их нет. Что в реальности, что в сердце.

Хёгу сделался красным как рак, подбородок его задергался.

– Сейчас… ты ведь со мной борешься, а не с моими родителями.

Он выхватил кучу каких-то предметов из сломанного ящика позади себя.

– Ты же развлечение.

В руках мальчишка сжимал остро заточенные карандаши. Часть их рассыпалась по полу, сверкнув, будто оружие с добротным лезвием.

– Разве не в курсе? Ты, Чухэ, мое развлечение, моя игрушка. Прямо как те, что ты тут поломала, – сказал он, перекатывая разбросанные карандаши мыском.

Голос его был спокоен, но холодом меня пробрало от скрытого в этом спокойствии детского подразнивания.

– Поиграй со мной, пока не закончатся карандаши. А потом можешь идти.

Я аж прыснула. «Могу идти?» По чьей это милости? Я шагнула вперед и оказалась с ним лицом к лицу, не желая уступать.

– Благодаря своим прекрасным мамаше и папаше ты еще ни разу не проигрывал, поэтому, похоже, не в курсе, что такое настоящий страх.

Хёгу продолжал перекатывать карандаши, словно раздумывал, во что поиграть на детской площадке.

– Сейчас ты поймешь, насколько близкими людьми, насколько драгоценными созданиями были твои родители, – размышляла я вслух, не особо заботясь о том, слушает он меня или нет.

Я была настроена твердо. Гаденыш этот тем временем и ухом не вел, все глядел на несколько десятков валяющихся на полу карандашей. В тот момент в моей голове промелькнула мысль: пока его родители боролись со мной не на жизнь, а на смерть, он даже не подумал помочь, а сидел в своей комнате, карандаши точил. Более того, если бы его родители узнали об этом, они бы наверняка лишь умились да похвалили своего сыночка. Я покачала головой, цокнув языком, и как следует приготовилась.

– Тебе тоже будет больно.

Хёгу замахнулся и всадил карандаши мне в голень и бедро. Он прекрасно знал о моих слабых местах. Так или иначе, я находилась в проигрышной позиции: как он и сказал, я не стану умышленно нападать на него. Да, я была твердо настроена, но, учитывая, в каком ужасном состоянии было мое тело, единственный вариант – своевременно предупреждать атаки.

Несмотря на то что противник был мал, справиться с острыми карандашами, без разбору втыкающимися в тебя, невозможно. Они впивались в бедра и голени, в некоторых местах даже грифель застревал. Каждый раз, когда кончик ломался, мальчишка тут же хватал и вонзал в меня новый карандаш. В моих хуках[31] и киках уже не было особой силы, поэтому серьезной травмы ему нанести они не могли. Обладая молодым организмом, он моментально восстанавливался после пары ударов и бросался на меня снова.

Тело потяжелело. Ноги ослабли, и я упала на колени, продолжая защищаться. Грифели торчали уже отовсюду: из рук и ладоней, груди, подбородка, плеч, ребер и даже макушки. В застывшей позе уклоняться стало гораздо сложнее. Я потихоньку теряла зрение, а огонь в глазах мальчишки, наоборот, горел только ярче.

Когда в ход пошел последний карандаш, я повалилась на четвереньки, окончательно опустив руки вниз. Кровь стекала вниз к пальцам. Ровным ритмом капала на пол. Кап, кап.

Гаденыш на приличном расстоянии ловил ртом воздух. Однако на лице вместо усталости сияла чудаковатая улыбка. Уголок рта его медленно пополз вверх, обнажая неестественно белые зубы.

Хёгу медленно сунул руку в карман. Эти нарочито медленные движения выглядели демонстративными. Каждый нерв в голове бил тревогу. Тело дрожало в ответ на мольбы инстинктов бежать сейчас же. Но я не могла пошевелиться. В тот момент, когда рука его вылезла из кармана и