Няня из черного дома - Вон Чангён

зовут. Для меня он был всего лишь маленьким живым существом, лежащим ничком на полу и хватающим ртом воздух. И вот образ Лиама внезапно снова наложился на реальность, отчего рассудок, еще недавно готовый угаснуть насовсем, вернулся ко мне. Окрашенное в серый окружение просветлело, как бывает, когда резко меняется погода. Не знаю, откуда взялись силы, но я придвинулась к Хёгу и перевернула его.

Карандаш торчал из ребер маленького тельца. Острый грифель слишком легко проткнул слабую детскую плоть.

Я обняла Хёгу и забормотала себе под нос, качая головой: «Что же делать? Тебе больно, я знаю. Наверняка очень больно. Нет, не обращай внимания на эту боль. Прости. С тобой все будет хорошо». Затем начала плакать и молиться сама не знаю кому. «Прошу, если вы спасете это маленькое существо, обещаю, что я со всем справлюсь, поэтому, пожалуйста, если вы меня слышите, помогите мне». В надежде, что хоть кто-нибудь услышит меня, я не своим голосом закричала:

– Мы на крыше! Быстрее, прошу!

Вскоре дверь с грохотом отворилась и внутрь ввалились полицейские. Хватаясь за остатки разума, я прошептала:

– Спасите его.

И на этом мои воспоминания обрываются.

* * *

В неожиданно поглотившей все вокруг темноте брела, оглядываясь по сторонам, очень похожая на меня девочка. На ней была летняя школьная форма, но при каждом выдохе из ее рта шел пар, как бывает в холодное время года. На ее руках и ногах не было ни единой царапины. Девочка села за письменный стол и начала заполнять семейный дневник наблюдений, порученный в школе. В графе «семья» она записала имена мамы и папы и уже собиралась указать имя Лиама в графе «младшие братья и сестры», но вовремя опомнилась, выдавив неловкую улыбку.

В детстве, когда произошла авария, папа назвал меня не только Бастером, но и Адамантом[32]. Сказал, что если я буду и дальше сохранять твердость духа, то смогу справиться с чем угодно, где бы ни оказалась. Тогда я не знала значения слова «адамант» и никак не могла понять, почему речь идет о духе, а не о теле.

Девочка продолжала тихо сидеть за столом. С ручкой в руках она еще раз внимательно проверила дневник наблюдений, после чего все-таки вывела имя Лиама чернилами – только не на бумаге, а на столе.

Я долгое время плескалась в океане воспоминаний, изучая все вокруг. А затем тьма задребезжала и рассеялась.

* * *

Очнулась я в больнице. Все тело было в пластырях, из него торчал уретральный катетер. Женщина, что уснула, сидя на стуле рядом со мной, резко подскочила от моих шуршаний. Она доложила по рации о том, что я очнулась, и в палату в считаные секунды прибежало несколько человек. Каждый из них показал мне свое полицейское удостоверение, больше похожее на игрушечное, и заверил, что мне не о чем беспокоиться.

Синяки, ссадины, порезы – каких только ран у меня не было. Коллектив специалистов, включая докторов и полицейских, оказался в целом неплохо осведомлен о том, что произошло. То и дело приходили люди и задавали мне вопросы, но детали о тех беседах в моей памяти не сохранились. Помню только, что вопросы мне задавали с осторожностью.

Сотрудница полиции, которая сидела у моей койки до тех пор, пока я не очнулась, рассказала, что сопровождала меня все время от места преступления до больницы. По ее словам, когда они оказались на крыше того дома, уже по одному моему виду поняли, что я не в себе. Они хотели поднять и увести меня, но я сопротивлялась, плакала как ребенок, кричала, что хочу к маме с папой. Сотрудница полиции отчитала меня с улыбкой за мое детское поведение. А еще заметила, что я без конца повторяла одно и то же имя, и даже записала его: после проверки выяснилось, что этим именем, очевидно, было «Лиам».

Женщина на секунду замялась, после чего начала разговор, который связала с «вопросом личного характера».

– Слушай, тот малыш на крыше… он ведь показался тебе странным?

Я намеренно не отвечала, только спокойно глядела на нее. Мы несколько раз успели моргнуть, прежде чем сотрудница полиции продолжила:

– Он… Едва он увидел, как ты плачешь, начал тут же тыкать в тебя пальцем и кричать: «Наконец-то она плачет!» И смеялся.

Я ненадолго погрузилась в свои мысли, а затем, будто вспомнив что-то, поинтересовалась:

– Как именно он смеялся?

Женщина попробовала вспомнить и ответила:

– Смеялся от души. Крайне радостно. Как новорожденный.

Следователь по делу поначалу угрожал, что возьмет меня под арест, но в результате решил, что делать этого не будет. Через неделю меня выписали из больницы, и когда я вышла на улицу, около входа толпились журналисты. Полицейских больше не было, вместо них вопросами меня стали заваливать новые люди; кто они – бандиты или следователи, – определить было невозможно. С тех пор и вопросы, и отношение людей ко мне стали грубыми, жестокими. Я несчетное количество раз приходила в тот дом, где велось бесконечно долгое расследование.

Я по сто раз повторяла одно и то же, но им было все мало. Кто знал, что следователей будет так много? Каждый раз я рассказывала одну и ту же историю разным людям – это бесконечно нервировало и раздражало. Эти многочисленные походы были лишь пустой тратой моего времени и денег.

В статьях говорилось, что, согласно первичной оценке полиции, я страдаю от психического заболевания. Было еще что-то про жестокость, а еще про моих родителей и Лиама – уж не знаю, откуда им об этом стало известно. Всех телепередач по теме я посмотреть не смогла, да и не хотела, однако для специального репортажа интервью взяли у полицейских, врачей, психиатра, профессора-психоаналитика, соседей и даже учителя из моей школы. Все эти люди по-разному оценивали обстоятельства в семье Со Хёгу.

Вот так и получилось, что это интервью состояло сплошь из чужих мнений – мне же и слова не дали вставить. Даже человек, представившийся учителем из моей школы, мало того что не был моим классным, так и вовсе оказался просто левым человеком с улицы. Естественно, если бы это была моя классная руководительница – говорю это, хорошо зная ее характер, – она бы с огромной вероятностью вмешивалась бы во все процессы от съемок до монтажа, обругивая съемочную группу на чем свет стоит.

Участок земли во дворе того дома оказался самым что ни на есть кладбищем. Там был закопан не только птенец, но и люди. На основе моих показаний полиция начала