Дети волков - Вера Бук

человек выглядел гораздо болезненнее меня. Его кожа была настолько бледной, что казалось, будто он натянул халат даже на голову. Словно он целиком был обернут в халат, из которого выглядывали лишь усталые глаза с темными кругами и очками – признаки того, что он мало выходил на улицу и не смотрел в даль.

Если жить на природе, то и очки не понадобятся. Потому что глазам всегда есть куда посмотреть, а еще из-за чистого воздуха. Поэтому и животные не носили очков. Наверное, я слишком долго разглядывала очки врача, потому что в какой-то момент он заметил это, снял их и спросил:

– Хочешь примерить?

А потом он просто надел их на меня и я поняла, что он ничего в них не видел. Вся комната словно погрузилась в туман. Мне стало жаль этого мужчину. Ведь он жертвовал своими глазами ради жизни в городе. Я была рада, что жила на горе и могла видеть прекрасное небо. Я могла смотреть на звезды своими прекрасными глазами. И еще я была рада, что у меня было крепкое здоровье.

Мужчина сказал женщине то же самое, о чем я подумала:

– Девочка совершенно здорова. Только слишком худая. Но это легко исправить регулярным и полноценным питанием.

Он ущипнул меня за щеку, как ведьма щипала Гензеля в сказке «Гензель и Гретель». В сказке она так проверяла, достаточно ли ребенок толстый, чтобы можно было его съесть.

– Давайте обратимся к коллегам из психиатрического отделения, чтобы они тоже осмотрели ее. Сестра, не могли бы вы отвести ее туда?

Сестра врача взяла меня за руку и повела в другую часть больницы. Она была очень милой и тоже дала мне шоколадку, прям как та женщина в машине. Мне казалось, что они постоянно ели одни шоколадки. Наверное, поэтому они и не понимали, что я не была худой, просто это они были слишком толстыми.

Мне всегда было любопытно посмотреть, как жили горожане, но в итоге мне не понравилось. Коридоры в больнице были длинными и почти такими же запутанными, как в горном лабиринте. Только вот в больнице было намного светлее. Все было настолько белое и хорошо освещенное, что глаза начинали слезиться. И свет тоже был отвратительный. В коридорах забыли сделать окна, поэтому свет исходил из гудящих трубок на потолке и был слишком резким. Наверное, поэтому горожане и пользовались очками. Иначе они ничего бы не увидели.

Я про себя отмечала, куда мы поворачиваем на каждом углу, чтобы при случае, иметь возможность самостоятельно найти выход. В какой-то момент сестра остановилась перед металлической дверью и нажала на кнопку. Раздался «пилиньк», и металлическая дверь разъехалась в стороны, как по волшебству. За дверью располагался большой металлический ящик, в который сестра попыталась затащить меня. Но я была слишком умна, чтобы попасться на такой детский трюк. Я знала, что в таких же ящиках увозили животных, которых забивали в деревне, чтобы позже продать как мясо, разложив на длинных прилавках. Женщина тянула меня вперед, говорила что-то успокаивающим тоном. Но я и такое раньше видела. Фермеры точно так же дергали за веревку своих телят. Они лгали им лишь для того, чтобы затащить их в точно такой же загон для убоя. Наконец, сестра вздохнула, мы развернулись и пошли в сторону лестницы. Она была довольно длинной. Двести тридцать семь ступенек вверх. Я считала каждую ступеньку и размышляла о том, сколько же это метров в высоту.

Наверху оказался еще один коридор, две стеклянные двери, затем еще один поворот направо. Я мысленно запоминала все.

За последней стеклянной дверью нас ждал еще один человек в халате. Он выглядел ненамного здоровее первого и сказал, что его звали доктор Греко. Доктор, конечно. Папа говорил, что они забирали деньги из твоего кармана и хоронили ошибки на кладбище. Доктор Греко проводил меня в комнату с кушеткой, письменным столом и маленьким столиком со стульями из разноцветного пластика. На самом деле комната была слишком мала для него, но он все равно протиснулся внутрь. Было бы гораздо проще, если бы мы использовали большой стол и стулья, которые стояли за его спиной, но, возможно, доктор Греко их не видел в своих очках.

С трудом втиснувшись на маленький стул, доктор Греко долго пытался меня разговорить, а когда понял, что я не хочу с ним разговаривать, дал мне игрушки, маленькие фигурки людей, животных и домиков. Он хотел, чтобы я с их помощью показала, как выглядел мой дом и моя семья.

– Почему бы тебе не показать мне, кто твой папа, – просил он снова и снова, пока я доставала из коробки фигурку за фигуркой и внимательно их рассматривала. Я бы выполнила его просьбу, но ни папы, ни нашей хижины в коробке не было. Не было даже волка. Зато был леопард, жираф и слон. Наверное, их использовали для того, чтобы понять, врет ли ребенок, когда рассказывает про свой дом. Еще один трюк. И снова я оказалась слишком умна, чтобы на него купиться. Рассмотрев всех животных, я аккуратно уложила их обратно в ящик. Доктору Греко явно было неуютно, и он больше не скрывал этого, даже когда я смотрела на него. Может, ему было больно оттого, что он сидел на таком неудобном стульчике. Он гримасничал, хмурился и что-то чертил в блокноте. Я через стол пыталась разглядеть, вдруг он что-то рисовал, но он только написал что-то, причем не очень аккуратно. Прочитать его почерк было даже сложнее, чем почерк отца.

Когда я вернулась из своего укрытия, папа оставил в хижине записку. Он написал, что ему тоже нужно спрятаться, и что я должна вести себя как взрослая девочка и позаботиться о себе, пока папа не встретит меня у Высокой реки, в том же месте, где мы два лета назад разоряли гнезда ласточек. К тому времени он придумает, что делать дальше.

Но я не смогла прочитать, когда я должна была с ним встретиться у реки, потому что папа всегда писал очень неразборчиво. Почти так же неразборчиво, как доктор Греко. А спросить у Иессея я не могла, потому что отец приписал внизу, что я никому не должна была показывать его записку, – крупно и печатными буквами.

Я не знала, как долго должна была быть взрослой девочкой и заботиться о себе самостоятельно, поэтому я просто уходила, когда мне было скучно дома. А еще я взяла с собой Бунтаря, потому что теперь он был моим волком. Если находишь что-то, то должен