Дети волков - Вера Бук

промычала я, держа булавку во рту. Я знала, что за дверью стоял мой отец. Мама практически никогда не стучалась. Я повернулась к нему, когда он просунул голову в комнату. Заходить он не стал, оставшись стоять в коридоре.

– Я как будто оказался в комнате детектива, – вздернул брови он.

– Прекрасно. – Я вынула иглу изо рта, разместила ее в нужном месте и воткнула поглубже в стену.

Отец продолжал:

– Теперь у меня дома живут две сумасшедшие женщины. Твоя мама сидит в своем кабинете и придумывает уголовные дела, а ты… – Он беспомощно кивнул на карту. – Что это?

– Это наш горный район.

– Я понял. А метки?..

– Обозначают места, где за последние десять лет пропали молодые девушки и женщины.

Отец обреченно кивнул. Он явно опасался чего-то подобного.

– Что ж, чего и следовало ожидать. Ты ведь пополнила ряды начинающих журналисток, не так ли? Так что теперь тебе полагается лишь продолжать в том же духе и осветить следующую важную находку.

– Папа. – Я закатила глаза, и он поднял руки в успокаивающем жесте.

– Ладно-ладно! Я только зашел спросить, не хочешь ли ты поужинать. Я пожарил картошку с беконом, чтобы отпраздновать.

– Что празднуем?

– Как что? Моя дочь добилась первого крупного успеха на телевидении! Мы с мамой видели тебя в новостях!

– Папа, я была в эфире всего десять секунд. И то только потому, что ни у кого нет видео из поселения.

Различные команды пытались подняться в Лестницу Иакова, чтобы сделать пару кадров, но их попытки оказались неудачными. Гора была слишком крутой для того, чтобы тащить с собой оборудование для съемки.

Мой отец пожал плечами.

– Ну, все равно. Десять секунд в национальных новостях. В нашей семье больше никому не удавалось попасть в эфир. Так как насчет ужина?

– Позже.

– Позже картофель будет либо холодным, либо сгоревшим.

– Я ставлю на сгоревший.

Мой отец в тревоге задрал нос вверх, принюхиваясь, будто до выхода на пенсию он работал полицейской собакой, потом громко выругался и побежал вниз.

– Закрой дверь! – крикнула я ему в след, но было поздно. Он ушел так и оставив дверь открытой.

Как видишь, Джули, у меня дома все было по-старому. Если бы ты вернулась – если бы существовал хоть малейший шанс на твое возвращение, – ты бы согласилась со мной.

Мои родители какое-то время оплакивали тебя вместе со мной, потому что ты им очень нравилась. Но думаю, что ты и так это знаешь, Джули. А потом они просто продолжили жить своей жизнью, как и все вокруг меня. Будто дыра, образовавшаяся в душе после твоего исчезновения, затянулась, и после минутного шока мир двинулся дальше. Но я все еще чувствовала эту дыру, Джули. Она не затягивалась, и я не забывала о ней, что бы там ни говорили мне на терапии. Наоборот, я все еще проваливаюсь в черноту, когда забываю об осторожности. Это все чувство вины, говорили мне на терапии. Это пройдет. А я называю это любовью. И она никогда не проходит.

Иессей

Я начал медленно осознавать происходящее, только когда странный полицейский спросил моего отца, является ли он Грегором Эйснером.

– Грегор Эйснер? – спросил он, отрывая взгляд от своего блокнота, в котором, очевидно, было еще несколько записей и вопросов, но я понятия не имел, каких именно. Я думал, что мой отец исправит допущенную полицейским ошибку, но он кивнул. Он кивнул, а ведь его звали не Грегор Эйснер, а Габриэль Гланцер. Грегор – такого имени у нас никогда не было. Здесь всех звали именами из Библии.

Я огляделся в поисках комиссара Хофера, который стоял перед входом в хижину Авеля и, вероятно, задавал ему те же вопросы, что и странный полицейский моему отцу:

– Где вы были в ночь, когда исчезла фрау Бендер?

– Здесь, – ответил мой отец.

Где же еще он мог быть? В ту ночь была гроза, поэтому все были дома до рассвета. В своих хижинах. Или нет? Мой взгляд двинулся дальше, мимо комиссара Хофера к хижине, где жили Эдит и ее отец.

Отец Эдит был одним из немногих, кто не стоял в дверях. Его нигде не было видно. Эдит, которая до этого стояла со мной рядом с козами, тоже исчезла. Стоило мне вспомнить, как отец Эдит схватил фрау Бендер за руку, как меня охватило дурное предчувствие.

– А ваша жена? – спросил полицейский.

– Она больна, – ответил мой отец, – уже давно.

Полицейский скептически заглянул мимо него в хижину и, конечно, ничего не разглядел. Внутри всегда было темно, потому что оконные щели пропускали слишком мало света. Даже в середине дня внутри дома было темно, словно в медвежьей берлоге. Мнение полицейского о нашем жилище явственно читалось на его лице.

– А это кто? – спросил он и повернулся ко мне. – Это ваш сын?

Он подозвал меня ближе, и я с раздражением подчинился.

– Как тебя зовут?

– Иессей Гланцер, – сказал я, и полицейский принялся искать мое имя в своем списке. Он искал до тех пор, пока мой отец не прочистил горло и, наконец, не поправил:

– Эйснер. Иессей Эйснер.

Только тогда полицейский нашел меня в списке.

– Так ты ученик фрау Бендер, – сказал он. Но я смотрел на отца, который отвел взгляд и посмотрел в пол, словно маленький ребенок.

– Ты знаешь, когда исчезла твоя учительница?

– Да, – ответил я.

– И где ты был?

– Дома.

– Ты можешь подтвердить, что твой отец тоже был дома? Всю ночь?

Мне стало не по себе. У моего отца было другое имя. И у меня тоже. Что вообще я мог подтвердить с уверенностью? Я не проверял, действительно ли мой отец был в постели в грозовую ночь. А знал ли я, где были все остальные? Мы – поселение одиночек. Только когда отец поднял голову и посмотрел мне в глаза, я открыл рот.

– Всю ночь, – подтвердил я.

Полицейский немного поворчал, затем отложил блокнот.

– Ваш сын вообще понимает, что происходит? – спросил он отца. Я заморгал, раздражаясь, но отец продолжал молчать, поэтому полицейский снова обратился ко мне: – Ты знаешь правду или они и тебе рассказывали сказку о религиозном братстве?

Я не знал, что ответить. Сказку о религиозном братстве? Но мы же и были религиозным братством! Одним из старейших. Последним, оставшимся в Европе!

– О чем вы? – прошептал я, и полицейский упорно покачал головой.

– Вы решили даже собственным детям не рассказывать, господин Эйснер? – продолжал расспросы он, а потом, поскольку мой отец все еще стоял, сжав зубы, обратился ко мне: – Твой