Тетрадь князя Путятина - Елена Дорош

Обойдя строение – сбоку новые хозяева пристроили какие-то клетушки, на натянутых вкривь и вкось веревках постоянно, даже сейчас, болталось белье, – Анна подошла к домику со стороны огородов и заглянула в окно. На счастье, Рудницкий был один. Читал книгу и пил чай.

Привычная и мирная картина.

Возможно, она ошибается и он ничего не знает.

Оставалось только проверить.

– Анна? – удивился Рудницкий, когда она, нарочно топая, вошла.

– Добрый вечер, Аркадий Нестерович. Не прогоните запоздалую гостью?

Наверное, он что-то уловил в ее голосе, поэтому молча показал на стул и, закрыв, убрал книгу.

– Чаем угостите? – снимая мокрый жакет и усаживаясь, поинтересовалась она. – С утра всухомятку.

Она смотрела почти весело, но Рудницкий не дал себя обмануть.

– Чаю дам, – спокойно произнес он. – Но после того, как узнаю, какая нелегкая вас принесла на ночь глядя.

Анна встала и отошла к двери. Она знала, что этот маневр его насторожит, и специально давала понять, что ее так же обмануть не удастся.

– Так, – медленно произнес Рудницкий. – Видимо, разговор будет серьезным.

– Откуда вы знаете Гербера?

Аркадий Нестерович молчал, рассматривая вздувшиеся вены на своих старческих руках.

– Вам было известно, что он тайно занимается разработками нового оружия? – то ли спрашивая, то ли утверждая, произнесла Анна.

Рудницкий поднял голову и ответил, глядя ей прямо в глаза:

– Нет, этого я не знал.

– Так все же – откуда?

– Мы были знакомы с детства. Вернее, с его детства. Я старше на двенадцать или тринадцать лет. Наши родители дружили. Михаил с младенчества был не таким, как все. Родители им гордились. Возможно, чрезмерно. Его отец служил в ведомстве железных дорог, мать была неплохой певицей. Оба они уже на том свете, разумеется. В семье увлекались искусством. У них была неплохая коллекция, в том числе вещицы из золота и драгоценных камней. Миша был единственным ребенком. Милым, непосредственным, с ранними проблесками таланта, но совсем в ином роде. К искусству, насколько я помню, он был равнодушен, зато любил строить крепости из щепок и досочек.

– Очень трогательно.

– Мое к нему отношение было сформировано в то время, немудрено, что оно несколько отдает слащавостью. Прошу прощения за это.

– Давайте чуть ближе к сегодняшнему дню.

– Согласен, для лирики, как я понял, времени нет.

Анна молча кивнула.

– Увлечение оружием пришло к нему в университете, свои первые разработки он предложил военному ведомству задолго до Первой мировой, но они, как водится, легли под сукно. И все же на волне патриотизма в пятнадцатом он пробился и вошел в состав секретного конструкторского бюро. К семнадцатому году Гербер уже имел имя в этой области. Артиллерийские орудия, разработанные под его руководством, были отмечены государем и рекомендованы к серийному производству. Кажется, была выпущена небольшая серия, проведены успешные испытания, но потом случилась новая власть, и все заглохло. В двадцать пятом его взяли на работу.

– На «Красный путиловец»?

– Совершенно верно. Но работа была далека от того, чем он занимался всю жизнь. Трактора, сеялки, веялки.

– И что? Ему надоело?

– Так и есть. Надоело. Гербер стал позволять себе лишнее.

– В каком смысле?

– В отношении власти. То есть прямо заявлял, что большевики – дубины стоеросовые. Я думаю, он страдал от того, что ни к чему серьезному его не допускали.

– Почему?

– Потому, что из бывших, и потому, что стал пить, а значит, не мог держать язык за зубами. Он все силился доказать свою значимость, и да, пару раз намекал в разговоре, что сотворил нечто великое, но я принимал это за пьяную болтовню, не более. Выходит, зря?

– Чем Гербер занимался, когда его уволили?

– Лудильщиком устроился, но больше для виду. Работу прогуливал, да все равно там копейки платили.

– На что жил?

– Вернее сказать, на что пил. Не спрашивал, но думаю, у него были средства.

– Остатки прежней роскоши?

– Как ни странно, он сумел сохранить что-то из коллекции. Родители умерли еще до революции, поэтому общей для всех экспроприации ему каким-то чудом удалось избежать. Кроме того, он давно, еще при их жизни, жил один. Снимал комнатушки то там, то сям. Где живет сейчас, я не знаю даже приблизительно. Иногда он приходит ко мне. Просто так, как мне кажется. Всегда пьяный. Несет всякое. Иногда упоминает, что занят очень важным делом. Я не слушаю.

Рудницкий поднялся, чтобы достать из шкафчика над столом сахар, который прятал от мышей в жестяной банке.

– Вы упоминали обо мне в разговоре?

Рудницкий потер лоб, припоминая.

– Случайно, может быть. Но специально он не расспрашивал.

– Когда вы встречались в последний раз?

Анна говорила с ним языком допроса, но Рудницкий не обижался. Значит, произошло что-то серьезное, раз она так резка.

Ему хотелось спросить, но он предвидел, что в этот раз на откровенность рассчитывать не приходится.

Анна все задавала вопросы, и в какой-то момент, сдвинувшись с места, шагнула к столу. Скорее спонтанно, а не сознательно. Раздался выстрел, пуля разбила окно и врезалась в стену. Туда, где секунду назад находилась ее голова.

– Ложись! – крикнула она, бросаясь к Рудницкому и увлекая его за собой.

Аркадий Нестерович вскрикнул от боли, ударившись об угол кресла, и затих, прижимаясь к полу.

Стремительно поднявшись, Анна бросилась к двери как раз в тот миг, когда вторая пуля впилась в кромку стола. Со звоном посыпалась посуда, чайные брызги осыпали белую льняную скатерть – единственный признак уюта, который Рудницкий мог себе позволить.

Достав револьвер, Анна хотела выскочить наружу, но оказалось, что дверь заперта, и, выругавшись, она кинулась к другому окну.

– Кто это? – просипел Рудницкий, прикрывая голову.

– Догадайтесь! – крикнула Анна, распахивая окно и ныряя через подоконник, как в реку.

– Боже, – прошептал Аркадий Нестерович, ожидая третьего выстрела, но его не было, зато послышались крики и топот ног.

Его пролетарские соседи, вылетев из своих насиженных гнезд, спешили на место происшествия.

Первой поспела старуха Спиридоновна, и Аркадий Нестерович даже не успел удивиться, как худая, обтянутая мокрым нитяным чулком коленка соседки уперлась в подоконник, а руки вцепились в край.

– Куда? Не лезь! – крикнул Рудницкий.

– Чего? Не слышу! Сейчас, погоди, поближе подберусь!

И Спиридоновна, перебирая ногами и хватаясь по пути за все, что попадалось под руку, ловко забралась внутрь, упала на пол и по-пластунски поползла к нему. Рудницкий, глядя, как вихляется из стороны в сторону костлявый зад, потерял дар речи от ужаса. Сейчас грянет выстрел, и Спиридоновна ляжет рядом с простреленной глупой старушечьей головой.

– Ну, чего тут у тебя? – поинтересовалась соседка, подползая. – Германцы,