Тетрадь князя Путятина - Елена Дорош

его по имени, не унимался. Анна сообразила, что лает он уже не от злости, а от голода. И тут помог сунутый в карман ситный. Размахнувшись и хорошенько прицелившись, Анна бросила кусок в глубину сарая. Пес рванул за ним, а Анна – к двери. Захлопнув ее, она задвинула щеколду и прислушалась. Пес, урча, ел. «Ну, хоть собаку накормила», – подумала Анна, оглядываясь в поисках землянки.

Вход нашелся в кустах неподалеку. Интуиция не подвела и на этот раз. Вспомнились слова Березина про собачий нюх.

Что ж, неплохое качество для сыщика.

На еще крепкой двери действительно висел замок, и ключ, хоть и со скрипом, вошел в скважину.

Отворив дверь, Анна спустилась вниз по прогнившим ступеням.

В землянке стоял ужасный запах, а на полу, скорчившись, лежал связанный, но живой Локтев.

– Чебнева, – просипел он и сел, щурясь на свет.

– Я, товарищ Локтев, – кинулась к нему Анна.

– Гербера взяли? – поворачиваясь спиной, чтобы она развязала руки, спросил Локтев.

– Вчера ночью. Дает показания.

– А меня как нашли?

– Догадались.

– А кто с тобой?

– Никого.

– Так, выходит, ты и догадалась? Ну, спасибо тогда. Думал, что сдохну здесь.

Выйдя на свободу, Локтев сел на землю. Ноги его не слушались. Анна протянула оставшийся кусок хлеба, Локтев взял и с жадностью начал есть.

– Оголодал, прости.

– Ясное дело, оголодали, – кивнула Анна, разглядывая кровоподтеки на лице и руках.

– Это все его, Гербера, идея, – жуя, начал Локтев, – вывезти из страны секретные разработки. Путятин тоже немало вложил, но основной замысел Гербера. Сам рассказал.

– Я знаю.

– Ненавидел наш строй советский, вот и додумался, гад, врагам нашим помочь. Путятина тоже презирал. Того, мол, только большими деньгами получилось увлечь, а он, дескать, за идею старался. Ни на что не претендовал, наоборот, финансировал предприятие. Сам везти разработки не захотел. Я так думаю, что струсил. Хотя сказал, что хотел дождаться, когда его орудие начнет стрелять по Советам. Сволочь!

Увлекшись, Локтев рубанул рукой воздух и тут же скорчился от боли.

– Погоди. Передохну немного.

Анна терпеливо ждала. Сочувствия к начальнику она не испытывала, только что-то похожее на бабью жалость.

– Гербер за всем наблюдал. Тебя приметил еще на Коломенском острове. Видел, как ты приехала на пожар. Потом в больнице у Путятиной. Но испугался, только когда ты в баню пришла. Понял, что догадалась насчет Хряськова. С этого момента следить начал прицельно.

– Я столкнулась с ним, когда приходила к Рудницкому.

– Во-во. Про это он тоже говорил. Рудницкий твой ничего о самом деле ему не сказал, но Гербер и без него догадался, что от тебя добра не жди. Он ведь не меня, а тебя собирался захватить. По всем правилам военной науки, говорил. Вытрясти все, что тебе известно, а потом убить. Все так и случилось бы, если бы ты вдруг не исчезла. Он несколько дней дежурил возле твоего дома. Ждал, когда появишься.

– Возле дома? – переспросила Анна и с ужасом подумала, что Гербер мог схватить Фефу или Машу.

– Не дождался самую малость. Потому и план изменил. Меня он взял возле дома. Как подкрался, сам не ведаю. Удар сзади, и темнота. На чем вез, не знаю. Очнулся здесь. Пытал он меня. Бил. Потом собакой травил.

Локтев косо взглянул на Анну. «Хочет понять, осуждаю ли я его за то, что рассказал, где меня искать», – догадалась она.

Доев хлеб, Локтев вытер рот и посмотрел уже прямо.

– Сам знаю, что смалодушничал. Прости.

Анна молча кивнула. Никто не знает, какую ношу поднимет. Она тоже не знает и не ведает, как повела бы себя на месте Локтева.

– Когда он понял, что ничего у них с Путятиным не вышло, бесновался так, что думал – убьет на месте. Обошлось. Избил только сильно, а потом запер и побежал тебя искать. Не знаю, он тебя нашел или ты его?

– Он меня. У Рудницкого. Я по фотографии его узнала, вспомнила, где видела, и поехала к Аркадию Нестеровичу. Гербер его убил.

Последнюю фразу она произнесла очень тихо, но, справившись с собой, закончила:

– Мужики местные помогли связать.

– Он бы и тебя убил.

– Не сомневаюсь.

Они помолчали.

– На допросе про меня сказал? – наконец спросил Локтев.

– Ни словом не обмолвился.

– Получается, ты сама скумекала, кто ему информацию дал?

– Получается, – не стала скрывать Анна.

Локтев опустил голову.

– Попрут меня теперь из органов, или еще хуже – к стенке поставят.

Анна утешать не стала. Да и чем можно утешить?

В город ехали на трамвае, а на Гороховой разошлись в разные стороны.

– Мне домой надо, – сказала Анна. – На сегодня с меня хватит.

Локтев кивнул и с тоской поглядел вслед. Он был уверен, что больше они не увидятся.

И не только с ней.

Ленинградское утро

– Фефочка! – с порога крикнула Маша, с раннего утра убежавшая гулять. – Знаешь чего? Не знаешь! У нас на Кирочной кинотеатр открыли!

– Возрадуйся, люд честной! – провозгласила Фефа из кухни.

– Ну, теперь учебники побоку, – выходя из комнаты, пошутила Анна.

Она была умыта, причесана и выглядела, по мнению Фефы, «обычным порядком, хоть и без прикрас».

Маша, взвизгнув, бросилась ей на шею. Нацеловавшись, девочка отстранилась и подозрительно оглядела мать.

– Ты какая-то не такая.

– Какая не такая?

– Не такая, какой была.

Из кухни выглянула раскрасневшаяся от кулинарных хлопот Фефа.

– Ты что же, родную мать не узнаешь? Чего еще выдумала!

– Ничего я не выдумала! Она смотрит по-другому!

– Вот так? – спросила Анна, сводя глаза к носу.

– Да ну тебя! – обиделась Маша и за обедом, продолжая разглядывать мать, вдруг спросила:

– А Иркутск – это в Сибири?

– Ну да. Я же говорила тебе.

– А там разве жарче, чем у нас?

– Да чего ты прицепилась? – удивилась Фефа, подкладывая девочке картошки и посыпая ее укропом.

– В Сибири холодно, сама говорила, – не унималась Маша.

– Так что? – удивилась Анна.

– А как же ты смогла загореть? У тебя лицо темное.

– Тебе показалось, – равнодушно пожала плечами Анна и, спрятав улыбку, подумала: «Все рассмотрела, все заметила. И в кого только такая приметливая?»

– А ты одна там была? – продолжала допрос Маша.

– С дядей Ваней, – обрадовалась, что можно почти не врать, ответила Анна.

– А он привез мне подарок?

Анна моргнула. О подарках думать было абсолютно некогда никому из них, а что касается Лазуты, так он уже в вагоне, хвастаясь, показал ей флакон с одеколоном, купленным в самом модном – когда только успел? – парфюмерном бутике, и заявил, что пусть хоть расстреляют, выкинуть его не даст. Слово «бутик» Лазута произносил