Любовь и ярость - Мартин Сутер

был единственный посвящённый в дело человек. Его роль состояла лишь в том, чтобы предоставить Пату капитал акций. С этого времени деньги были всегда. Сперва лишь в достаточном количестве, потом столько, что Пат смог купить мне маленькую квартиру. Гнёздышко любви, как он её называл. Оборудовал «Консиагону» так же, как «Цаугг & партнёры». Причём по-настоящему. Фиктивной она стала только потом, когда я забеременела.

Герда улыбнулась, и в приглушённом свете гостиной она вдруг на какой-то момент превратилась в ту юную женщину, какой была когда-то.

– Пат страшно радовался, но и это не было для него основанием выложить Бетти правду как есть. Но было тем убедительнее купить этот дорогой дом. Теперь мы семья, говорил он, а семье нужен дом.

Когда родился Отто, всё стало мне казаться ещё более фиктивным. Работа, командировки, ночные смены, отпуск, жизнь. А для меня и любовь.

При упоминании имени Отто Ной и Камилла переглянулись.

– Пату нравилось это имя. Его можно было читать хоть прямо, хоть задом наперёд. Я теперь состояла в штате «Консиагоны» и получала огромную зарплату. Я ездила на шикарной служебной машине, работала мало и только в бухгалтерии «Консиагоны» и в качестве личной ассистентки партнёров.

Она встала, распрямилась, упираясь обеими руками в поясницу, и потянулась.

– Прошу прощения, моя спина. Не могу долго сидеть, приходится время от времени делать маленькое упражнение.

Она продолжала говорить, при этом едва заметно разминая спину. Потом снова села.

– Для меня беременность была лучшим временем. Пат считывал у меня с губ любое желание ещё до того, как я его выскажу. За исключением одного: прекратить эту двойную жизнь. При этом она захватывала его всё больше. Он всё чаще пребывал в стрессе. Немного из-за работы, а больше всего – из-за этого метания туда-сюда. Он всё больше отдалялся от общественной жизни, из-за нашего сына он всё меньше выходных дней проводил со своей официальной супругой. Она наседала на него, из-за чего ему всё чаще приходилось играть роль жертвы, измученной партнёрами по бизнесу.

Камилла впервые перебила её рассказ вопросом:

– А любовь?

Герда задумалась.

– Любовь? Чем меньше я любила этого человека, тем меньше страдала от его долгих отсутствий.

По Камилле было видно, что ей не даёт покоя ещё один вопрос. Но Герда ответила на него раньше, чем Камилла смогла его задать:

– Видите ли, Камилла, есть разница между лояльностью и верностью. – Она улыбнулась: – Я всегда была лояльной.

Ноя интересовал другой вопрос:

– А как было с переменой названия? Когда Цаугг убрал из названия фирмы фамилию Хаслер.

– Да, таково было желание самого Пата. Тот, кто ведёт лавочку, должен делать это под своим именем. Этого, мол, требуют приличия. Он сделал это после второго инфаркта. Он надеялся, что это его немного разгрузит.

– Но потом случился третий, смертельный, – подсказала Камилла.

– Без помощи Петэ он бы умер ещё от второго. Петэ его щадил, где это было только возможно.

Она наполнила бокалы.

– Это несправедливо, что Петэ пришлось лишить себя жизни. Я намеренно сказала пришлось. Его можно было погубить разными путями. Но только не со стороны коллектива.

Камилла какое-то время растроганно молчала. Потом спросила:

– А теперь? Что теперь будет с вами? Когда «Консиагоне» пришёл конец?

Герда улыбнулась:

– «Консиагону» можно закрывать. Она обеспечивала лишь красивую мягкую прослойку.

– Но не очень чистую, – заметил Ной.

Герда кивнула:

– Это верно. Но если бы я от неё отказалась, она не стала бы чище.

Она снова встала и подлила своим гостям вина, а себе шампанского. Потом спросила, уже почти робко:

– Ну и? Каково будет ваше суждение?

Камилла посмотрела на Ноя и сказала:

– Мы будем молчать, не так ли?

Ной кивнул:

– Да, будем.

Когда Герда провожала их к двери, она попросила:

– И пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы Бетти не узнала ничего про нас двоих. Это было жизненной задачей Пата.

По дороге к трамвайной остановке Ной спросил:

– А не будет нас теперь мучить совесть?

Камилла долго не отвечала. Наконец она сказала:

– Может, у нас и не было хороших оснований губить его. Но наверняка есть какое-то основание. Только мы его не знаем.

22

Четыре пропущенных звонка, все от Бетти.

Ной поставил свой смартфон на ночь в беззвучный режим и потом забыл про это. Он был слишком поглощён попытками затуманить уже готовые рисунки белыми, серыми и охряными восковыми карандашами и бумажной ветошью. Результат получился впечатляющий.

Он нажал на обратный звонок – ответа не было. Потом позвонил на обычный домашний телефон проводной связи – ответа тоже не последовало.

Всё это не было нормальным – ни то, что Бетти так настойчиво пыталась до него дозвониться, ни то, что теперь она не отвечала.

– Что случилось? – заспанным голосом спросила Камилла.

– Бетти мне несколько раз звонила, а теперь не отвечает. Я поеду к ней.

Вид у него был такой встревоженный, что Камилла сказала:

– Вызови такси, я поеду с тобой.

Спустя четверть часа они сидели в такси. Камилла не успела умыться, но была красива, как Венера Боттичелли.

– У меня из головы не выходит тот рисунок Отто, спрятанный за триптихом Рубенса. Пат рядом с детской подписью Отто приписал: «Февраль 2003».

– Рисунок сына из параллельной жизни Пата, припрятанный над супружеской кроватью обманутой женщины – это трагично или комично?

– И то и другое. Как это чаще всего и бывает. …Ой, тут что-то случилось!

Перед домом Бетти стоял чёрный комби.

– Ах ты, чёрт, – пробормотал Ной. Камилла расплатилась с таксистом, и они вышли.

Мужчина в чёрном костюме как раз закрыл торцевую дверцу и усаживался рядом с водителем. Машина медленно тронулась и уехала.

Среди нескольких человек, которые смущённо переминались у подъезда, была и пожилая женщина с приметными очками и высокой причёской. Она показалась Ною знакомой.

Она подбежала к Камилле и, всхлипывая, упала ей на грудь.

То была Розалия, секретарша из приёмной, телефонистка и лучшая подруга Бетти, выкрашенная в платиновую блондинку.

То, что она нашептала Камилле на ухо между всхлипами, было таким громким, что расслышал и Ной. Прозвучало там и такое:

– Это я её погубила.

– Давай пойдём куда-нибудь, – распорядилась Камилла.

В местном кафе Штайнбауэра Розалия извинилась и пошла в туалет.

Ной и Камилла огляделись. Оба были бледны и растеряны больше, чем хотели показать Розалии.

– Но хотя бы она теперь уже не узнает об этом, – вздохнула Камилла.

В кафе Штайнбауэра стояла дюжина столиков на четверых, помещение было оформлено под восьмидесятые годы. Не из ностальгии, а потому что оно и происходило из тех времён и с тех пор не менялось.