Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

видит, о каждом все знает — такого и императору не стыдно в своей страже иметь. Хозяин моментально хватает поднос с чашей самого лучшего, варенного с каплей живой воды вина, шустро ковыляет к дверям и почтительно подносит угощение. Гость медленно, с заметным наслаждением, выцеживает багровую влагу, вытирает губы тыльной стороной ладони. Баргус незаметно касается его руки, тихо звякает серебро, исчезая в поясной сумке десятника.

Теперь дальше, кабаков много, и стражники живут хорошо. Но и хозяева за ними как за каменной стеной. Случись какая заваруха, уличный сторож сразу заколотит в огромный гонг, что есть на углу каждой улицы. Тут же раздастся тяжкий грохот солдатских сандалий, и уж не ждите пощады, подвыпившие любители подраться, грабители и прочие нарушители покоя. Так отвозят дубинками, обтянутыми кожей, что потом даже если захочешь подраться — не сможешь. Поэтому-то на портовых улицах так тихо и мирно, не любит местную стражу темный люд. С ними не сговоришься, поэтому приходится промышлять в других местах.

Славно, вечер в самом разгаре. Баргус, с наклеенной улыбкой на тощей физиономии, привычно шарит остренькими глазками — нет ли непорядка какого? Трое его рабов и пара вольных наемников едва успевают растаскивать подносы с тяжелыми кувшинами: пиво, дешевое кислое, дорогое вареное вино — все расходится моментально.

В чистом зальчике — благородная публика: мелкие купцы, портовые писцы и серьезные воры. Ловкий раб, смуглый красавец, гибкий, тонкий, скользит меж столами, шепчет пару слов хозяину и получает маленькую скляночку с живой водой. Стоит она больше, чем здоровенный раб-грузчик зарабатывает за неделю. Почтительно подносит стеклянный флакончик господину — предводителю воровской шайки. Бледненький, болезненного вида старичок, благодушно машет рукой, отпуская раба. Огромный черномазый мужичинище, как тень стоящий за спиной старичка, из-под полы плаща достает тонкий хрустальный бокальчик, изысканно граненый и нежно звенящий, ставит его перед старичком. Тот, затаив дыхание, осторожно и увлеченно выливает в бокальчик чистую, как слеза великого Кумата, живую воду. Долго сидит, шевеля пальцами и закрыв глаза. Окружающие почтительно взирают на него. Наконец он решительно хватает посудину, одним махом опрокидывает ее и замирает, задыхаясь и выпучив глаза. Через минуту приходит в себя и начинает жадно пожирать маринованные овощи и моллюсков. Покрывшийся потом Орху, главарь северной шайки, выпускает воздух сквозь вытянутые трубочкой губы.

— Ну ты даешь, старик. Мы по сравнению с тобой — так, мелкота. Я однажды попробовал эту штуку, мало не помер. Три дня потом встать не мог.

Старик вычищает широким ножом моллюска из раковины, с шумом втягивает его сквозь сжатые губы, упирает железные глазки в говоруна:

— Хе-хе, поэтому ты мой подручный, а я над тобой, как орел на скале. А, кстати, кто это там орет в нижнем зале, словно ему отрезают что-то?

— Господин, это рыбарь Тору хвастается, что выловил сунна в четыреста тетов весом.

Старик поперхнулся:

— Ну врать здоров! А ну-ка, приведите его ко мне.

Орху смущенно кряхтит и осторожно произносит:

— Почтенный Тиксу, мы не в своем месте. Здесь рыбарей полна харчевня, они нас в порошок сотрут.

Почтенный Тиксу легко соглашается:

— А и не надо. Кажется, кто-то опять бухает солдатскими башмачищами. Стража уже прошла, кого там Гес несет?

Один только Тиксу с изощренным слухом старого вора услышал в общем шуме негромкие шаги. Зашел человек в темно-сером плаще с капюшоном, лицо в тени. Эге, публика в «Утешении» тертая и мгновенно все видящая — на ногах у вошедшего странная, не виданная нигде обувь: черной шикарной кожи с ремнями через подъем. А еще шнуровочка и толстая, необыкновенно красивая подошва. С аппетитом разгорелись глаза у всяких приметливых людишек из нижнего зала: хорошие башмаки на госте, почитай, и у императора таких нет. Толку с его золоченых сандалий, а тут, братья мои, и носочек вроде бы серебром окован. Ах, вот бы…

Но за вошедшим по узким ступенькам спустились четверо лбов в таких же плащах с капюшонами. Ну, уж этих хоть сам великий Кумат укрой волшебным покрывалом, по одному запаху учуешь — солдатня. От них отчетливо воняло кожей снаряжения, особенным железным запахом, которым пахнет смазанное маслом оружие. А еще здоровым потом — это ж с ума сойти в такую жару в плотных плащах.

Один из лбов зацепился плащом за край стола, и этого было достаточно, чтобы увидеть — ребята были в боевой армейской броне, в полном снаряжении, с подвешенными к портупейным поясам кривыми мечами и ножами. Да еще на заднице у каждого боевой тяжелый топор. А броня, заметьте, ребятки, не какая-нибудь новешенькая, нет — битая, с вмятинами и глубокими царапинами. А откуда на солдатской броне такие следы берутся? То-то, это вам не портовая стража, это настоящие армейские рубаки, от которых надо держаться подальше. Разве что у тебя завелась лишняя монетка, тогда можешь с изъявлениями величайшего почтения поднести доблестному господину солдату здоровенную чашу хорошего (непременно хорошего, а то ведь обидится) вина. Он, этак, хватит его, винище-то, глаза закроет, подышит носом, потом руку в щегольском жесте выбросит: служу императору и народу. И сдержанно так, кивком, поблагодарит: спасибо-де и валите отсюда, если больше поднести не желаете. Да, вот какие ребятишки пожаловали в «Утешение».

Вошедший первым прошел к дальнему столу у стены. Один из солдат мгновенно выбил ногой чурбак из-под вконец пьяного раба, ногой же небрежно отшвырнул его и, бережно обмахнув чурбак полой плаща, поставил его у стола. Господин, по всей видимости, уселся и откинул капюшон, а потом и вовсе сбросил плащ. Вся публика в кабаке охнула: невиданной, нездешней красоты юноша, с синими глазами и золотыми кольцами волос, вольно откинувшись, улыбаясь, смотрел на зал. Солдаты встали за ним, откинули капюшоны: жесткие лица, стиснутые изрубленными шлемами, мрачны и подозрительны.

На божественном юноше серо-зеленая мягкая… туника ли, рубашка ли, обтягивает широкие плечи. Толстой желтой кожи портупея (о, уж это знакомо, не ошибемся). На ней, под мышкой левой руки, такой же чехол, конечно, с оружием. А что еще может носить такой молодой и красивый юноша, от которого на сто шагов веет властью и какой-то небывалой, нечеловеческой силой.

Шлюшка Фона, по кличке Репей, долго болталась в кабаке между гостями, все перебирала. Она была красивая девка, могла позволить себе выбирать клиентов. Случалось, ее за это поколачивали, но не сильно. Зато уж тот, кого она выбирала, отвязаться от нее не мог никакими способами, за что ее и прозвали Репьем.

Фона, увидев странного юношу, замерла надолго. Глаза ее залились слезами от напряжения. Медленно, как загипнотизированная, стала подходить