Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

Фона приблизилась, преклонила колени.

— Я не могу поцеловать даже край твоей одежды, ты сидишь далеко, а подойти к тебе не могу — боюсь. — И голосом странным, диковатым, идущим, казалось, из глубины чрева, сказала: — Грудь моя томится желанием, золотоволосый. Одна я здесь знаю, что ты высшее существо: при виде тебя у меня оледенели ноги, а голова в огне — я умираю от тоски по тебе. Даже говорить с тобой — великое счастье для меня. Я, уличная женщина, по кличке Репей, осмелилась сказать богу. Прости недостойную за дерзость, золотоволосый, приласкай меня, и я всю оставшуюся жизнь буду молиться на тебя.

Странный юноша встал, легко выскользнул из-за стола и… о великий Кумат, ласково погладил по голове шлюху Фону. Та, рыдая, обняла его ноги. Странный этот человек небрежно полез в поясную сумку ближайшего солдата, зачерпнул полную пригоршню золотых и высыпал их в край плаща девки. Ветхая ткань затрещала, но выдержала.

Безутешная Фона, рыдая, поднялась. Стоявший неподалеку рыбак болезненно закряхтел: о Вышние, пяток больших добрых лодок беспутной девке. Как несправедливы бывают боги!

И тут зашелестело, понеслось по всему кабаку: «Посланник, Посланник!» Все мгновенно поняли, кто этот странный юноша. Наступил миг всеобщей растерянности, публику переполняли чувства: радость оттого, что их понимают, ими не гнушаются. Благодарность и желание кинуть все к ногам странного человека — бери все, ничего для тебя, такого, не жалко, хоть душу возьми, все равно никому не нужна.

Выразитель восторга нашелся: Пих Крючок легко поднялся из-за своего столика и вышел на пустое место. Ох, как он изменился: походка изящная, пластичная, брюха и нет вроде бы. Склонился перед юношей и голосом глубоким и звучным, так не похожим на его осипший тенорок, произнес:

— Посланник, мы вас наконец дождались. Ваш народ приветствует вас. Что нам все владыки, когда вы с нами? Что бы ни случилось, помните: мы ваш народ, мы вас любим, мы ждем от вас помощи и защиты, потому что никто, кроме вас, за нас не заступится.

Зал взорвался. В соплях и слезах все орали, обнимались, не двигаясь, впрочем, с места. Понимали — ты орать-то ори, но ведь из Вышних все-таки. Приличие знать нужно, мы ведь не какая-нибудь деревенщина.

Алекс молчал, чуть улыбаясь; незнакомые, колоссальной силы чувства переполняли его. Надо было что-то сказать. Он под-нал руку, наступила мертвая тишина. Нарочито негромко, но так, чтобы было слышно в каждом уголке, сказал:

— Я тебя люблю, мой народ. Я буду тебе добрым правителем, — он неожиданно сильно заволновался, — я обещаю: сделаю все, что в моих силах, чтобы вам жилось если не хорошо, то хоть полегче.

Ну-ка спросите любого старика: кто из правителей Астура с людьми так разговаривал? Весь кабак в один голос заорал:

— Наш бог, наш император, никого другого не хотим. Живи, живи, живи!

Алекс отер лицо: впечатление было чересчур сильным, разрывало душу. Еще немного — и он не выдержит: полезет обниматься с этими необыкновенно славными ребятами. Нет-нет, этого нельзя допустить, он властелин и не имеет права на такие чувства.

Глубоко вздохнул, жестом приказал солдату вывернуть поясную сумку, горка золотых монет рассыпалась по темному дереву столешницы. Отчетливо сказал хозяину:

— Угости всех на славу.

Пошел к выходу — в добре, в восторге, окруженный немыслимой концентрированной любовью.

Последний из солдат, уходя, жестко взглянул на Баргуса:

— Ты слышал, хромоногий? И упаси тебя Кумат зажилить хоть грош — разнесем твою корчму вдребезги!

Солдатам такие щедрые подачки не перепадали, они злились.

Алекс точно рассчитал свой шаг с кабаком — наутро весь город гудел. В глинобитных домишках окраин, тонущих по утреннему делу в клубах кизячного дыма, в лавчонках и харчевнях, на плантациях винной ягоды перемалывалось одно: Посланник, кабак, Посланник, народ, «Утешение», император, спаситель.

Каждый вчерашний посетитель «Утешения» сделался на короткое время важной персоной, которую охочие до новостей рвали на части. Из чего персоны извлекали немалую для себя выгоду.

Баргуса и Крючка Пиха вытащили из постелей и заставили рассказывать об этом небывалом и невероятном.

Баргус тоже взял свое: встал на пороге кабака и пригрозил, что не пустит ни одного, кто не купит вина, пива или хоть, на худой конец, супа из потрохов. Дело моментально пошло в гору; рабы, пыхтя, уже второй раз вкатывали в «Утешение» огромную бочку пива.

* * *

— Корсу, завтра с утра отправляемся смотреть плавильни.

— Ох, Посланник, мыслимое ли это дело для государя — ходить в плавильни?

— Ничего, ничего, я еще не государь, коронация через неделю.

— Ты — государь уже даже для господ наместников, — Корсу поежился, вспомнив сцену в Государственном совете, — что уж о простолюдинах говорить. И почему завтра, ведь надо все к твоему приходу приготовить. Там ведь такое место, похуже, чем в каменоломнях. — Корсу опять поежился, вспомнив, насколько близки были эти каменоломни.

— Упаси тебя Кумат что-либо готовить. Ступай, распорядись.

* * *

У высокой стены, сложенной из дикого камня, под навесом валялись двое стражников, вконец разомлевших от жары. Один из них поднял голову, прислушался, потом вскочил:

— Копыта стучат, живо по местам.

Дал пинка рабу, дрыхнувшему у дверей караулки, зарычал:

— Отворяй, быстро!

Через минуту оба стража вытянулись у ворот, салютуя копьями мчавшейся кавалькаде — рабочей колеснице императора и двум десяткам всадников из дворцовой стражи.

Раб закрыл ворота. Младший охранник, белый как мел, тихонько сказал:

— Ну и слух у тебя, брат. Только благодаря тебе спаслись. И что тут императору понадобилось?

Не менее бледный напарник пробурчал:

— Это сам Посланник, Гес его припер. Теперь держи ухо востро, назад будут ехать.

Вытянул древком копья заклевавшего носом раба:

— Не смей спать, ленивая скотина!

Раскаленный воздух дрожал над плавильнями. В облаках дыма терялись очертания низких глинобитных построек, конических печей, навесов. Ревел воздух, нагнетаемый в топки мехами, ревели измученные хети, приводившие эти меха в движение, тяжко ухал механический молот, перекрикивались рабы и подмастерья.

Алекс с острым любопытством оглядывался вокруг, это вам не собрание наместников, это индустриальное сердце Астура. Посмотрим, на что местные ребята способны.

Посеревший от страха начальник плавилен стоял перед Несущим Бремя. Корсу, надсаживаясь, прокричал:

— Старшего мастера сюда, немедленно.

Алекс предупреждающе поднял руку:

— Не нужно, Корсу. Пойдем, сами поглядим, чем он занимается.

Главбух, как его окрестил Алекс, с огорчением покачал головой: не императорское, дескать, дело, но перечить не стал.

Не нужно тут было ничего готовить, везде были чистота и порядок.