Лето в Российской империи - Женя Гравис

Снег шел густо, и город почти исчез. Высокие здания обратились в зыбкие тени, лишь где-то вдали слабо светили церковные прожектора.

Было очень тихо – сотрудники разошлись на обеденный перерыв, коридоры опустели, и теперь в кабинете слышались лишь тиканье каминных часов да негромкое стрекотание шестеренок в голове Ариадны. Моя механическая напарница неторопливо просматривала документы. Отложив очередной лист, Ариадна вдруг подняла голову и пристально взглянула на шефа своими светящимися синим огнем глазами.

– Аида. Вы любите ее, – негромко произнесла Ариадна. Вопроса в ее словах я не услышал.

Парослав Симеонович поперхнулся дымом и резко обернулся:

– Что? Да как тебе в голову такое прийти могло?

– Это пришло мне в голову на основании анализа вашего голоса, а также исходя из фраз, которые вы произносили пятого декабря, седьмого декабря и тринадцатого декабря. Если же анализировать прошлые месяцы…

– Достаточно! – Шеф резко взмахнул трубкой, но его голос против воли дрогнул. – Ничего ты не поняла. Может быть, когда-то давно, когда она еще была простой авантюристкой… Но сейчас… нет уж, дудки. Она же психопатка кровавая. А трупов у нее за спиной сколько? Господи, да это ж не женщина, а ходячая просьба о высшей мере наказания!

Он отвернулся к окну, но через миг вновь заговорил, уже не в силах остановиться:

– Да вы ж сами знаете, что она сейчас творит. Месяц назад: ограбление посла Альбиона. Потом поджог в полицейских архивах. А теперь еще афера с продажей Петропавловской крепости. И каждый раз одно и то же: кто за этим стоит – ясно, а причастность доказать невозможно: ни единой прямой улики. И главное, зачем? Я же точно знаю, что завод витальных бальзамов ей гигантскую прибыль приносит. Не нужны ей деньги, она же сейчас преступления просто для развлечения совершает. Ну что за человек? Ну зачем я с ней вообще связался? Проклятые ошибки молодости.

– Вы же вроде говорили, что вам было сорок, когда вы с ней познакомились, – удивился я.

– Ну а я о чем? Ошибки молодости.

Парослав Симеонович вновь закурил и задумчиво посмотрел на черный снег за окном.

– По всей империи Аида сети расставила, где только мы с ней ни сталкивались. Петрополис, Москва Огнеглавая, Грифонеж, Крайняя Тула… А уж что на юге было, ох, весь Новомальтийск дрожал.

– И что же там произошло?

– Одно очень интересное расследование. – Шеф подошел к сейфу и, погремев ключами, вытащил оттуда оклеенную бархатом папку.

Я знал, что в ней он хранит те свои мемуары, что не предназначались для публикации.

Развязав тесемки, шеф вытащил нужные листы. Вернувшись к окну, он заговорил, задумчиво смотря вдаль:

– Знаете, когда-то давно я выдумал забавную теорию о том, что каждый город Италии имеет своего брата-близнеца в нашей империи. Вот, например, возьмем Венецию – мрачная, закопченная, денно и нощно укрытая смогом Великого арсенала, с затянутыми мазутом каналами и вечным шумом мотогондол, она очень сильно походит на Петрополис. Или, например, Милан с его бесчисленными оружейными заводами и краснокирпичным замком, так сильно напоминающим кремль Крайней Тулы. Ну или Неаполь, где, как всем известно, пьют так же горько и отчаянно, как в нашем Дровске. Ну а если мы заговорим о Риме, то его стоит сравнить с Новомальтийском.

Я кивнул, соглашаясь.

Государь-рыцарь Павел Первый не любил Петрополис, ибо все в нем напоминало императору о маменьке и неудавшемся на него покушении в Михайловском замке. Будучи магистром Мальтийского ордена, Павел Первый всегда смотрел в сторону юга и новую столицу повелел основать поблизости от Таврии, на пустынном морском берегу. Работы закипели бурно: лучшие итальянские архитекторы возводили храмы, дворцы и белоснежные набережные. Новомальтийск многие годы был одной большой стройкой, тешащей фантазии государя.

Когда Павел скончался, а на Урале вспыхнула война с декабристами, всем стало уже не до переноса столицы, великий проект был заброшен.

Сейчас Новомальтийск – это белоснежные колоннады, над которыми уже никогда не возведут крыш, ветшающие дворцы, исполинские арсеналы, наполовину разобранные ради камня, увитые плющом статуи и дичающие сады, которые некогда должны были посрамить своим видом Версаль.

Впрочем, было и еще кое-что, роднящее этот город с Римом: преступность. Новомальтийск все еще оставался крупным портовым городом, здесь бросали якорь корабли со всего мира, продавалось и покупалось все и, конечно же, преступность в таком месте была дикая.

Голос шефа вновь нарушил тишину, обрывая мои размышления:

– Итак, все началось с того, что Петра Калистратовича Пухорыльцева – местного начальника сыскной полиции – сняли за взяточничество и полную неспособность к борьбе с преступностью. Я был откомандирован в город приказом императрицы, дабы очистить это место и от преступности, и от продажных полицейских чинов.

Действовал я предельно жестко. Из старых сотрудников сыска осталась служить всего четверть, а старший состав я и вовсе вычистил почти полностью. Исключение составили лишь подпрапорщик Выпь, хорунжий Потоцкий и капитан Караулов, да и то последнего я лишил должности заместителя начальника и перевел в обычные сыщики. Мог бы уволить и вовсе, однако почти безграничная храбрость капитана и его лихая молодцеватость все же заставили меня дать Караулову второй шанс.

Набрав новых людей и выписав из столицы проверенные кадры, я приступил к борьбе с криминалом. Дело шло непросто, и у меня не было ни одного свободного часа. Отдельной головной болью была Аида Череп-Овецкая, прибывшая в город вскоре после моего в нем появления.

В постоянных трудах прошло добрых два месяца, а затем наступило то самое утро, когда все и началось.

Парослав Симеонович рывком дернул висящий возле окна шнур. Тяжелые металлические жалюзи закрылись со стуком упавшей гильотины. Резанув воздух трубкой, шеф вскинул руку с бумагами и принялся читать свои мемуары:

«Был июнь 1900 года. В Новомальтийске вовсю цвели акации, преступность и порок. Запах горького миндаля доносился из садов горожан и опрокинутых бокалов мертвых фабрикантов. Украшенные дамасскими розами красавицы всаживали в грудь кавалеров дамасскую сталь. На лазурных волнах залива покачивались трупы, буйки и яхта Аиды ЧерепОвецкой.

Отчаянный стук в дверь разбудил меня на рассвете. С улицы доносились крики Выпи. Нашарив туфли, я отпер дверь и взглянул на подпрапорщика.

Выпь был бледен и прижимал к груди фуражку. Позади него шипела паром самоходная служебная пролетка.

– Убийство? – осведомился я, понимая, что просто так на рассвете будить меня не станут.

– Хуже.

– Массовое убийство?

– Если бы. – Подпрапорщик еще сильнее вцепился в фуражку. – Губернатор ограблен.

Я выдохнул – только этого сейчас нам и не хватало. Выпь меж тем продолжал:

– Золото вынесли из его частной коллекции. Той, что в Павловском дворце.