"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

— Из-за того, что сделала твоя жена.

— Это нелогично.

— Месть никогда не бывает логичной. Пошевели мозгами. Так или иначе, но до тебя доберутся. Даже если ты уйдешь из департамента — как это сделал я, — они все равно будут сходить с ума. Сочтут это предательством. Они считают, что все мы должны ходить у них под ярмом и терпеть это до конца дней своих.

— Как в браке, — сказал я.

— До смерти, которая одна нас разлучит, — усмехнулся Джим, — точно. И они доберутся-таки до тебя. Припомнив твою жену. Или, может быть, отца. Вот увидишь.

Прибыла наконец кабина лифта, и я вошел в нее. Мне показалось, что он отправится вниз со мной. Знай, что Джим останется стоять на месте, я бы не оставил необъясненным намек на моего отца. Он поставил ногу между створками дверей и повернулся, чтобы нажать кнопку нижнего этажа. Времени уже не оставалось.

— На чай водителю можешь не давать, — бросил Джим, и сквозь щель задвигающейся двери я увидел его улыбку, — это противоречит политике компании. — Холодная улыбка Чеширского Кота была последним, что я запомнил. Она висела еще долго и маячила у меня перед глазами.

Когда я вышел из здания, оказалось, что улица уже сплошь занесена снегом, густые хлопья, кружась в воздухе, продолжали медленно опускаться на землю.

— Где ваш багаж? — спросил водитель. Выйдя из машины, он выплеснул остатки кофе в снег, и из маленького, с коричневой каймой кратера поднялся парок, как над Везувием. Необходимость в пятницу прокатиться в аэропорт явно не доставляла ему удовольствия, и не надо было быть психологом, чтобы догадаться об этом по его лицу.

— Это все, — ответил я.

— Вы путешествуете налегке, мистер. — Шофер открыл передо мной дверцу, и я оказался в машине. В салоне было тепло, и мне окончательно стало ясно — он только что приехал в гараж, предполагая, отчитавшись, отправиться домой. Так что сейчас настроение у него не из лучших.

Движение было небольшим даже по стандартам вашингтонского уик-энда. Пока мы ползли до аэропорта, я все время думал о Джиме. Мне показалось, он хотел скорее избавиться от меня. Ибо трудно предположить иные причины, по которым стоило выдумывать ту смешную историю относительно Брета Ранселера. Мысль, что Брет играл какую-то роль в финансовом мошенничестве, в которую втянуто и правительство, была столь чудовищна, что я даже не стал обдумывать ее. Хотя, может быть, и стоило бы.

Самолет был полупустым. В такой день этого и следовало ожидать, даже учитывая трогательную заботливость авиакомпании, предоставлявшей возможность завернуть в Манчестер. Полупустой салон первого класса позволял вытянуть ноги, а предложение стюардессы отдать должное бокалу шампанского я воспринял с таким энтузиазмом, что в конечном итоге она оставила мне всю бутылку.

Просматривая меню, я старался не думать о Джиме Приттимене. Они не должны были мне поручать жестко давить на него. Я без удовольствия воспринял неожиданный звонок от Моргана, помощника генерального директора по делам личного состава. В мои планы входило посвятить этот день покупкам: Рождество прошло, и всюду висели объявления о распродажах. Я уже присмотрел большую модель геликоптера, по которой мой сын Билл просто сходил с ума. Их постоянная готовность нагружать меня делами, которые не имеют отношения ни ко мне, ни к моей непосредственной работе, поразительна. Я подозревал, что выбор продиктован не столько моей поездкой в Вашингтон, сколько тем, что Лондону известно: я считаюсь старым приятелем Джима, с которым он будет говорить более охотно, чем с кем бы то ни было из департамента. И когда сегодня Джим проявил неуступчивость, я испытал некое удовольствие при мысли, что могу вернуть это грубое поручение идиоту Моргану. Другая идея посетила меня с опозданием: может, я должен был отнестись к этому поручению как к выражению личного благоволения ко мне?

Но тут мне припомнилось предупреждение Джима. Он был единственным, кто считал, что департамент по-прежнему сводит со мной счеты из-за бегства моей жены. Однако подставлять меня, обвиняя в хищении, — это что-то новенькое. Куда проще расстаться со мной. И если они отколют такой номер, никто никогда больше не предложит мне работу. Думать об этом было достаточно неприятно, но еще хуже, что тут прослеживалась связь с моим отцом. Отец больше не работает на департамент. Отец мертв.

Я отпил еще шампанского — хотя, если вы хотите избавиться от ощущения зябкости, не стоит делать этого при помощи замороженного вина, — и окончательно прикончил бутылку перед тем, как, прикрыв глаза, постарался досконально припомнить все, что мне говорил Джим. Я был вымотан, не на шутку устал и, должно быть, впал в дрему.

Вернула меня к действительности рука стюардессы, которой она довольно грубо трясла меня за плечо, и ее голос, вопрошавший:

— Желаете ли завтрак, сэр?

— Но я не обедал.

— Нам запретили будить пассажиров.

— Значит, завтрак?

— Мы приземляемся в Хитроу примерно через сорок пять минут.

Мне подали типичный для авиакомпаний завтрак: сморщенный ломтик бекона, яйцо словно бы из пластика, в металлической подставке, и порция пастеризованного молока для кофе. Даже ощущая голодные спазмы, я бы не испытал тяги к такому меню. Конечно, обед, прошедший мимо меня, вряд ли был лучше. Предполагаемая посадка в солнечном Манчестере не состоялась. Я прекрасно помнил, как однажды самолету пришлось совершить непредусмотренную посадку в Манчестере. Команда, выйдя, сразу же скрылась в туалетах, оставив разгневанных, немытых и голодных пассажиров сидеть в холодном салоне самолета.

Но скоро я почувствовал под ногами родную почву Лондона. За таможенным барьером стояла моя Глория. Она, как правило, приезжала в аэропорт встречать меня, и можете ли вы представить себе большую любовь, чем та, которая заставляет человека добровольно ездить в Хитроу?

Глория так и просияла, увидев меня: и без того высокая, она встала на цыпочки и отчаянно махала мне. Длинные разметавшиеся натурально светлые волосы и приталенная шведская куртка с меховым воротником делали ее заметным явлением среди усталых встречающих, столпившихся у перил третьего выхода. А не будь с ней вместительной сумки фирмы «Гуччи» и больших темных