Негодяй - Бернард Корнуэлл

в долине церковный колокол звонил как на пожар. Было холодное тихое утро, и свежевыпавший снег блестел под зимним солнцем. Я натянул свою любимую желтую куртку и ступил в новый сияющий день – снова свободным человеком. И я возвращался к себе домой.

Я понимал, что Майклу Эрли не терпится узнать правду об исчезнувшем золоте. Уж он постарается выбить из меня сведения о его местонахождении. Но Майкл был юристом, и притом очень осмотрительным юристом, и он никогда не предпринимал ничего без предварительной основательной подготовки и всевозможных предосторожностей. Поэтому я решил, что, если неожиданно появлюсь в Бостоне и застигну его врасплох, у меня будут шансы ускользнуть прежде, чем он успеет что-либо предпринять, может быть, даже раньше, чем он узнает о моем возвращении в Массачусетс.

И в то же время было ясно, что едва ли мне светит безмятежная жизнь на мысе Код с приятными морскими прогулками в омывающих его водах. Мне не избежать столкновения с Майклом и его подручными. А сейчас необходимо было убедиться, что Сара Син Теннисон благополучно выдворена из моих владений, а это означало, что я должен накрутить хвост этой напыщенной обезьяне, которая женилась на моей сестре.

Напыщенную обезьяну звали Патрик Макфи. Это был пузатый мужчина со скверным характером и с физиономией, похожей на бульдозер. Он был пьянчуга, бездарь, грубиян и хвастун. Все отговаривали Морин выходить за него, но моей сестре он по-прежнему казался высоким, красивым молодым бейсболистом, неизменно рассуждавшим о своем блестящем будущем, когда он перейдет наконец в высшую лигу. Морин настаивала на этом браке, а потом забеременела и таким образом сделала его неизбежным. Мой отец вначале бушевал и ругался, а в конце концов обеспечил богатым приданым и проводил под руку в церковь Христа Спасителя. На свадебной церемонии на Морин было обшитое тесьмой белое платье, а уже через несколько дней после бракосочетания у нее на лице появились синяки – первое свидетельство неблагополучия в ее семейной жизни. «У меня руки были заняты покупками, а дверь захлопнулась и ударила меня», – объясняла она нашей матери. А месяц спустя она споткнулась о тротуар, а потом упала, выходя из автобуса, и так было всегда.

Патрик, естественно, был отправлен в низшую лигу, но провалился и там. Его правая рука, с таким успехом наставлявшая синяки жене, была не способна подавать мяч. Он вернулся в Бостон, беспробудно пил, растолстел и жил только прошлой славой и на деньги Морин.

Состояние Морин было пущено на ветер, и все, что осталось у нее со времен страстного романа, был разваливающийся дом и пятеро угрюмых сыновей, которые все пошли в отца. Господи, думал я, пока ехал в такси по мокрой от дождя улице, поистине наша семья проклята Богом.

Морин открыла дверь и на мгновение застыла, разглядывая меня.

– О, мой маленький братишка, – наконец произнесла она. Она тоже раздобрела, и под ее правым глазом красовался синяк.

– Можно войти?

– Ты приехал издалека, почему же не сделать еще шаг? – Она распахнула дверь и отошла в сторону, чтобы я мог пройти на кухню. – Ты помнишь Теренса? – Теренс был младшим, теперь ему исполнилось лет двенадцать-тринадцать. Он сидел за кухонным столом и деловито жевал сэндвичи с маслом и джемом. На нем красовалась тенниска, из которой выпирало его большое пузо. – Поздоровайся со своим дядей Полом, – сказала Морин, но он набил полный рот и не мог произнести ни слова, поэтому только вяло помахал рукой в знак приветствия. В углу кухни орал телевизор, а другой, настроенный на иную программу, так же громко вещал из гостиной.

Теренс отодвинул свой стул и открыл дверцу холодильника. Осмотрев плотно набитые продуктами полки, он вынес заключение:

– Содовой нет.

– Я принесу, дорогой, – пообещала Морин.

– А почему бы тебе не пойти и не принести самому? – спросил я Теренса увещевательным тоном.

– Оставь его в покое! – сразу же вмешалась Морин, явно привыкшая вставать на защиту своих отпрысков от гнева взрослых мужчин. – Иди наверх, милый, – сказала она сыну. – Возьми закуси чего-нибудь.

– А где же остальные ангелочки? – спросил я, когда Теренс, переваливаясь, вышел из комнаты и Морин выключила оба телевизора.

– Вероятно, в игровой комнате у Роско. А его светлость, конечно, в помещении церковного прихода, где же ему быть еще? – Морин села за стол и закурила сигарету. Пепельница была полна окурков, и пальцы у нее были коричневые от табака. Она некоторое время молча разглядывала меня. – Ты хорошо выглядишь, Пол. Где же ты был все это время?

– Ты имеешь в виду – последние семь лет? – Я бросил свою сумку возле двери и налил себе чашку воды из-под крана. Раковина была полна грязной посуды. – Главным образом в Бельгии. А впрочем, там и сям. Но вообще-то я зашел поговорить с Патриком.

– Об этой девушке?

Я кивнул.

– Да, о Саре Син Теннисон.

Она пожала плечами.

– Я говорила его светлости, чтобы он не сдавал дом этой девице, но у нас было очень тяжелое положение эти последние годы. Хотя когда оно не было тяжелым? Хочешь сигарету?

– Я бросил курить.

– Ну и слава богу. Я тоже пыталась бросить и прибавила тридцать фунтов весу, тогда я снова начала курить, но эти тридцать фунтов все равно остались при мне. У тебя трудности, правда?

– Нет.

– Я это нюхом чувствую, как запах паленого. Ты знаешь, что они спрашивали о тебе?

– Кто?

– Эрли и его друзья. Они просто озверели и повсюду ищут тебя, Пол. Ты не расскажешь мне, в чем дело?

– Нет.

– И зачем только я спрашиваю? – Она поднялась, пересекла комнату и достала из буфета бутылку джина и бутылку виски «Джеймсон». Я заметил, что она сильно раздалась в талии и у нее распухли ноги. Боже мой, подумал я, ведь ей всего сорок два или сорок три, а она выглядит на двадцать лет старше. Все в ней постарело, кроме волос – они такие же густые и блестящие. – Наливай себе. – Она пододвинула ко мне бутылку виски.

– Патрик должен избавиться от этой девицы, – сказал я.

Морин рассмеялась.

– Вряд ли! Ты же знаешь Патрика. Он боится всех женщин, кроме той, на которой женился. Он скажет тебе, что поговорит, но никогда этого не сделает.

– Сколько он берет с нее за аренду?

– Пятьсот в месяц и притом, что он пользуется домом, когда ее нет здесь. Бог знает, почему она соглашается на такие условия.

– Пятьсот долларов? – Это меня удивило. Конечно, дом стоил пятьсот долларов в месяц. И более того, я мог бы сдавать его