Негодяй - Бернард Корнуэлл

Я опять замялся. За окном белел снег, отражая свет миллионами лучей.

– Да, – признался я наконец, понимая: кое-что мне все равно придется рассказать. – Я привез в «Хасбайа» одну девушку-американку, и она обвинила меня в том, что я работаю на ЦРУ.

– Как звали девушку? – Джиллспай записывал в своей книжке.

– Ройзин Донован, – ответил я как мог спокойнее. – Мне кажется, она произносила свое имя Р-ой-з-ин.

– Вы сказали – американка? – Он посмотрел на меня нахмурившись.

– Такая же, как и я, ирландского происхождения. Но она жительница Балтимора.

– Так расскажите о ней.

Я притворился малосведущим.

– Честно говоря, я не много знаю о ней, кроме того, что она приехала в Северную Ирландию и очень активно работала в женском отделе ИРА. – Я чувствовал, что сердце у меня учащенно бьется, и был уверен, что Кэрол Эдамсон отметила мое замешательство. Я с какой-то особенной обостренностью воспринимал все, что происходило в комнате: потрескивание догорающих поленьев в камине, скрип моего кресла, шуршание карандаша Джиллспая по страницам его записной книжки, скептический взгляд темноволосой женщины.

– Почему она обвинила вас? – спросил Джиллспай. – Опишите подробнее все обстоятельства.

Я набрал воздуха в легкие.

– Мне поручили привезти ее в «Хасбайа». Мы прибыли в лагерь, и я привел ее в помещение коменданта лагеря Малука. Она вошла внутрь, поговорила с ним, и минут через десять он попросил меня остаться в лагере. Мне не хотелось, на следующей неделе у меня была работа по доставке судна. Но Малук был не тот человек, с кем можно было спорить, так что я сказал – хорошо. И в эту же ночь он арестовал меня.

– Потому что Ройзин Донован обвинила вас в предательстве?

– Да.

– Что она ему сказала?

– Она сказала, что ЦРУ пытается внедриться в европейские террористические группы, а чтобы сохранить своих агентов в тайне, оно не пользуется полевыми контроллерами, корреспонденцией или какими-то иными средствами связи. Она называла таких агентов «крадущимися шпионами», потому что их невозможно обнаружить. Они не посылали сообщения в Вашингтон, пока их миссия не завершалась полностью. – Я помолчал, глядя в окно. На опушке далекого темного леса стоял олень. Он понюхал воздух, опустил голову и вдруг ускакал в лес, махнув белым хвостиком. – Она сказала, что я один из таких неуловимых агентов, – закончил я с горечью.

– Вы хотите сказать, что она знала о проекте ван Страйкера? – спросил Джиллспай.

– Она знала про его идею о том, что нужно отказаться от любых форм полевой связи.

– Упоминала ли она имя ван Страйкера?

– Нет.

– Какие-нибудь другие имена?

– Нет.

– Тогда это выглядит как голословное обвинение, – пренебрежительно сказал Джиллспай.

Я пожал плечами, как бы соглашаясь с его определением, хотя в действительности все было не так. Мы с Ройзин часто говорили, что ЦРУ может внедрить в ИРА своего агента, чтобы посодействовать британским союзникам, а заодно разведать, что происходит в других европейских террористических группах. Мы развивали дальше эту идею, придумывали, как это сделать и как избежать разоблачения. И не Ройзин, а я сам прозвал таких агентов «крадущимися шпионами». Я представил ей эту мысль как абстрактные размышления. В действительности я играл с огнем: так шутник-муж в поисках острых ощущений называет жене имя своей любовницы. И я, не в силах противиться искушению, рассказал ей о плане ван Страйкера, выдав это за плод собственной фантазии. Я представлял себе, какой психологический винегрет сделали бы из такого признания Джиллспай с Эдамсон, и поэтому мудро воздержался от подробностей.

Джиллспай перевернул следующую страничку в своей книжке.

– И власти «Хасбайа» поверили этому обвинению?

– Они не знали – то ли верить, то ли нет, но это их чрезвычайно встревожило.

– И что же они предприняли?

– Они направили в Ирландию письмо с просьбой сообщить, не вызываю ли я у них подозрений, и это спасло меня. По-видимому, Симас Геогеган укрывался в квартире Ройзин, и в тот самый день, когда она отправилась в Ливан, его арестовали британские службы. Они заявили, что получили сведения от своего информатора, а им могла быть только Ройзин. Таким образом, предательницей была она сама, а не я, она просто хотела переложить вину на меня и все запутать. – Я изобразил оскорбленную невинность. – Но тем не менее она сумела замарать меня этим подозрением, и этого оказалось достаточно, чтобы меня вывели из игры.

– Что было дальше с мисс Донован? – спросил Джиллспай.

– Ее застрелили, – сказал я угрюмо.

Наступило молчание. Кэрол Эдамсон нацарапала на клочке бумаги записку и перебросила ее Джиллспаю. Он развернул ее и прочел. В камине упало полено и рассыпалось дождем искр. Джиллспай скомкал записку и бросил в огонь. Но бумажный шарик, не долетев, отскочил от стенки камина и покатился по полу.

– Сколько времени вы провели в ее обществе по дороге в «Хасбайа»?

– Три дня. Мы встретились в Афинах, летели до Дамаска, а затем поехали на машине в Ливан.

– Значит, вы разговаривали с ней дорогой?

– Конечно.

– Не стали ли вы любовниками за эти три дня? – спросил Джиллспай.

– Нет! – Я старался, чтобы мои слова звучали пренебрежительно.

– О чем вы говорили во время поездки?

– Да, собственно, ни о чем. Она была не слишком общительна.

– Но все же вы, должно быть, что-нибудь обсуждали?

– Мы говорили о пейзаже, об ирландском пиве, о том, какая стоит жара. В общем, болтали о всяких пустяках.

– Она нравилась вам? – продолжал наседать Джиллспай.

– Нравилась ли? Право, не знаю. – Мне было очень скверно. – Черт возьми, не в ней же дело…

Вновь воцарилось молчание. Начинало темнеть. Стояла глубокая зима, и дни были короткие. Темноволосая женщина взглянула на часы.

– Мне нужно идти, – сказала она Джиллспаю. – Я не люблю ездить в темноте.

– Да, конечно.

Напряжение спало. Люди вокруг стола зашевелились, завязался разговор. Темноволосая женщина поблагодарила меня за потраченное время, сказала, что я им очень помог, и пошла за Кэрол Эдамсон искать свое пальто. Джиллспай сказал, что ему нужно в ванную.

Я остался один в библиотеке и предался размышлениям о «Хасбайа» и о Ройзин. Симас как-то сказал мне, что совесть следует топить в алкоголе. Мне нужно выпить, подумал я и, достав из бара бутылку виски, принес ее в библиотеку и расположился у окна. Я смотрел в окно на блестящий снег, пил виски и снова смотрел на снег. И тут я вспомнил про скомканный клочок бумаги, на котором Кэрол Эдамсон написала записку Джиллспаю. Он все еще лежал на полу у камина. Я поднял его, расправил и прочел. Там было написано: «Он лжет!» – и, ей-богу, ничего удивительного в этом