Негодяй - Бернард Корнуэлл

– Простите? – сказал я.

– «Хасбайа».

Разумеется, им не терпелось узнать про учебную базу в «Хасбайа». Даже одна мысль об этом заставляла меня содрогнуться. Я физически ощущал испытующий взгляд Кэрол Эдамсон.

– Да, я бывал в «Хасбайа», – сказал я как можно непринужденнее.

– И часто вы там бывали?

– Довольно часто.

– Два раза, десять, двадцать? – Женщина, задававшая вопросы, нахмурилась.

– Восемь раз. Первый раз я приехал в 1982 году, последний – в 1986-м.

– Вы посещали учебные курсы?

«Хасбайа» – самая известная из палестинских учебных баз, своего рода высшая школа смерти. Это был не единственный в мире учебный лагерь терроризма и даже не самый крупный. В былые времена, пока не рухнула вся их система, Советы содержали полдюжины таких учебных центров. Но «Хасбайа» была звездой первой величины на этом мрачном небосклоне.

– Вы обучались там? – с надеждой спросила женщина.

– Нет. Моя миссия состояла только в том, чтобы представлять курсантов.

Я объяснил, что никто не может попасть в лагерь «Хасбайа» или в любой другой палестинский учебный лагерь, если не будет представлен официально кем-нибудь, кому доверяли палестинцы, а я был тем лицом, которое удостоверяло, что человек, которого я привел в лагерь, является именно тем, за кого себя выдает, а не американским или израильским агентом.

– Итак, вы сопровождали в лагерь восемь человек из организации ИРА?

– Четырех человек из ИРА, трех басков и еще одну женщину. – Вообще-то ИРА считала, что ее люди не нуждаются в обучении на стороне, но время от времени они все же посылали туда кое-кого из своих людей.

– А сколько времени требовало такое представление? – спросила женщина. – День?

– Пять минут. Я приводил человека к коменданту в его офис, здоровался – и все, моя миссия была закончена.

– А потом вы уезжали?

– Когда как. Иногда они приглашали меня погостить несколько дней.

– Расскажите про лагерь.

Я описал лагерь. Он был выстроен на территории старого виноградника на склонах долины Бека в Ливане. Большая ее часть использовалась как полигон, где палестинских беженцев готовили для диверсионных и штурмовых операций. На вершине холма находился самый секретный участок, где террористы доводили до совершенства свое искусство устраивать засады, убивать и разрушать. Согласно господствовавшему в «Хасбайа» вероучению, смерть – главное средство устрашения. И пока люди боятся смерти, убийство – лучший друг террористов. Но для того, чтобы смерть приносила пользу, с ней нужно хорошо познакомиться. Поэтому в лагере «Хасбайа» смерть входила в качестве обязательного предмета в программу обучения. Каждый обучающийся, прибывая сюда, знал, что здесь можно умереть. Проявить слабость перед лицом смерти означало показать свою непригодность для дела.

Джиллспай прервал меня.

– Давайте проясним это. Вы говорите, что учащиеся в лагере умирали?

– Иногда. – Я помолчал. Я думал о Ройзин, но заговорил о другой американской девушке, которая прибыла в «Хасбайа» полная энтузиазма и готовая изменить мир. – Ее звали Кимберли Сиссонс, – сказал я, – она приехала из Коннектикута. Кажется, ее отец был адвокатом в одной корпорации. Она окончила Гарвардский университет.

– Вы сказали, что они убили ее? – задала вопрос женщина из Лэнгли.

– Да.

– За что? – спросил как всегда педантичный Джиллспай.

– Им не нужно для этого причин. – Я опять замялся, не зная, как объяснить необъяснимое. – Вы служили в армии? – обратился я к Джиллспаю.

– В корпусе морской пехоты.

– Ну так вот, мне говорили, что иногда в армии или на флоте новобранцу дают живого кролика и говорят – это и есть твой обед. Если у него не хватает решимости убить кролика, он остается голодным. Я думаю, именно так они обращаются с девушками в лагере «Хасбайа».

Джиллспай и женщина некоторое время смотрели на меня в изумлении.

– С девушками? – спросила темноволосая женщина.

– Убивали девушек из западных стран. Обычно.

– Это что – религиозный ритуал? – вмешалась Кэрол Эдамсон.

– Скорее это связано с тем, что западные девушки имеют обыкновение спорить.

– Спорить? – Невозмутимый Джиллспай был озадачен.

– Послушайте, – попытался я объяснить, – палестинцы принадлежат к культуре, в которой роль женщины заключается в том, чтобы прислуживать мужчине. И вот приезжают американские девушки, чаще всего представительницы среднего класса, полные революционного пафоса, заимствованного у кого-то из профессоров-марксистов в Стэнфорде или Гарварде, и тут неминуемо возникают сложности. Все эти девушки – феминистки, все они любят спорить, и все они с собственными культурными принципами, это у них уже в крови. Им очень трудно усвоить, что, оказывается, их место в революции – где-то между вшивой наложницей и немытым палестинцем. – Я пытался говорить бесстрастным тоном, но мои руки под столом дрожали. Темноволосая женщина молча смотрела на меня.

– Итак, их расстреливали за то, что они спорили? – уточнил Джиллспай.

– Их не всегда расстреливали. Кимберли Сиссонс удушили медной проволокой.

– Просто за то, что они спорили? Отстаивали свои права? – Кэрол Эдамсон была потрясена.

– Я говорил вам, – сказал я, – делается это демонстративно.

– И кто же сделал это?

– Одному из курсантов было приказано убить ее. Если бы он заколебался или отказался подчиниться, то умер бы сам. Таким способом они заставляли курсантов пересмотреть свое отношение к смерти. – Я остановился, поняв, что мне не удается передать подлинную атмосферу лагеря: лихорадочное возбуждение, в котором жили его обитатели, экзальтация, культ убийств и гордость за способность преодолеть свою слабость. – Возможно, таким образом они пытались справиться с муками совести? – предположил я.

– Вам самому приходилось кого-нибудь убивать в «Хасбайа»?

– Я не был курсантом. Я просто сопровождал туда людей.

– Это не ответ, – сказала Кэрол Эдамсон непривычно резко.

– Да, я убил одного человека, – признался я.

– За что? Вам приказали убить?

Я покачал головой:

– Нет, это была драка.

– Кто это был?

– Один парень по имени Аксель, – сказал я, – просто Аксель. Я не знаю его фамилии. Он начал драку, не я.

– Когда это было? – спросил Джиллспай.

– Во время моего последнего посещения лагеря.

– В 1986 году?

– Да.

– И вы тогда просто сопровождали кого-то?

– Да.

– А он начал драку? Почему?

Я пожал плечами:

– Бог его знает.

– Как вы убили его?

– Лопатой, – сказал я, – я ударил лопатой, как топором. – Это была правда, но это была не вся правда. Подробности этой истории частенько виделись мне в ночных кошмарах. Но я не намеревался делиться этим ни с Джиллспаем с его блокнотом, ни с Кэрол Эдамсон с ее энциклопедическими познаниями о палестинцах и ливийцах.

Джиллспай открыл первые страницы своей записной книжки, где у него были обозначены все вехи моей истории, ее хронология.

– Восемьдесят шестой год, – произнес он. – Именно тогда ИРА перестала вам доверять?

– Да.

– Это было связано с тем, что произошло