Его зовут Тед - Андрей Залевский

Но из боковой двери вышел совершенно другой человек.

Банди использовал месяцы предварительного заключения для феноменальной физической и психологической регенерации. Он набрал вес. Его темные волосы были безупречно подстрижены и уложены с пробором набок — точно так же, как на фотороботах, которые когда-то висели на каждом столбе в штате Вашингтон. На нем был великолепно скроенный темно-синий костюм, белоснежная рубашка и галстук-бабочка.

Он не шел, ссутулившись под тяжестью наручников. Конвой снял с него кандалы перед входом в зал. Банди ступал упругим, уверенным шагом преуспевающего адвоката, направляющегося на важное совещание. В руках он нес толстый кожаный портфель, доверху набитый юридическими бумагами.

Увидев направленные на него объективы, он не стал прятать лицо за папкой, как это делают 99 процентов обвиняемых в тяжких преступлениях. Наоборот, он расправил плечи, посмотрел прямо в центральную телевизионную камеру и ослепительно, обезоруживающе улыбнулся.

Это был жест абсолютного, кристально чистого социопатического нарциссизма. В этот момент Тед Банди перестал быть подсудимым. В своем собственном сознании он стал суперзвездой.

Для прокурора Ларри Симпсона, которому предстояло доказать вину этого человека, появление Банди в таком виде стало первым тревожным звонком. Симпсон понимал, что ему предстоит бороться не только с юридическими уловками, но и с мощнейшим когнитивным диссонансом, который Банди намеревался посеять в умах присяжных и миллионов телезрителей.

Телевидение — это визуальная среда. И визуально этот человек абсолютно не соответствовал обвинительному заключению. Он выглядел как молодой конгрессмен, как герой голливудского фильма, как тот самый парень, за которого любая мать мечтала бы выдать свою дочь. Маска нормальности была отполирована до блеска.

Синергия нарциссизма и телевидения

Патологический нарциссизм серийного преступника — это бездонная черная дыра, требующая постоянного подтверждения собственного превосходства. В Сиэтле и Юте Банди получал это подтверждение, манипулируя жертвами в темноте и наслаждаясь беспомощностью полиции. Но теперь его власть была физически ограничена стенами тюрьмы и зала суда.

Телевизионные камеры стали для него идеальным заменителем контроля. Они дали ему аудиторию, масштаб которой выходил за рамки самых смелых фантазий.

Каждое утро судебного заседания превращалось в его личный бенефис. Он играл на камеру с мастерством прирожденного актера. Он знал, с какого ракурса выглядит лучше. Он поворачивался в профиль, когда задавал вопросы. Он хмурил брови, изображая глубокую интеллектуальную сосредоточенность, когда слушал показания криминалистов.

Самым катастрофическим для хода правосудия вновь стало его решение активно участвовать в собственной защите. Хотя у него была команда профессиональных адвокатов, Банди использовал право pro se (защищать себя самостоятельно), чтобы легально выступать перед микрофонами.

Американская правовая система предоставила ему сцену. И он занял ее целиком.

Телезрители по всей стране с замиранием сердца наблюдали за сюрреалистической картиной. Человек, обвиняемый в том, что он размозжил головы спящим девушкам куском дубового полена, вальяжно прохаживался по залу суда. Он закладывал руки за спину, подходил к свидетелям обвинения — полицейским, выжившим жертвам, экспертам — и вел перекрестный допрос.

Его голос, транслируемый через миллионы динамиков в гостиные рядовых американцев, был спокойным, вежливым и гипнотически бархатным. — Офицер, вы абсолютно уверены в том, что видели темной ночью? — спрашивал он, слегка наклонив голову, глядя на свидетеля с выражением искреннего сочувствия к его «ошибке».

Это была игра на грани фола. Банди использовал юридические лазейки, бесконечно заявлял протесты («Возражаю, ваша честь! Домысел!») и вступал в интеллектуальные дуэли с судьей Ковартом. Для многих зрителей, не искушенных в криминалистике, происходящее на экране казалось захватывающим сериалом. Они начинали сомневаться. Как этот красноречивый, образованный, улыбающийся молодой человек может быть тем чудовищем, о котором пишет пресса?

Полицейские детективы из Вашингтона, Юты и Колорадо, наблюдавшие за трансляциями, сжимали кулаки от бессильной ярости. Они видели, как маньяк использует демократические институты для издевательства над памятью жертв. Для них его улыбки в камеру были продолжением тех самых ударов ломом. Это был садизм, переведенный в медийную плоскость.

Иллюзия, ставшая товаром

Присутствие камер в зале суда породило еще один феномен, который ужаснул социологов и криминалистов. Трансляция превратила судебный процесс из механизма правосудия в коммерческий продукт.

Рейтинги телеканалов, освещавших процесс в Майами, взлетели до небес. Репортеры в кулуарах суда обсуждали не столько улики, сколько цвет галстука подсудимого, его манеру держаться и остроумные пикировки с судьей. Судебные стенограммы превратились в сценарии.

Но самой пугающей реакцией общества стало появление специфической аудитории прямо в зале суда округа Дейд.

Каждое утро у дверей здания выстраивались длинные очереди. Среди них были не только журналисты или родственники потерпевших. Появилась совершенно новая категория зрителей — молодые женщины.

Они приходили в суд, тщательно накрашенные, одетые в красивые платья. Они садились на деревянные скамьи для публики и смотрели на Теда Банди с нескрываемым обожанием. В криминальной психологии этот феномен позже получит название «гибристофилия» — патологическое сексуальное влечение к лицам, совершившим жестокие преступления. Но в 1979 году это выглядело как массовое помешательство.

Девушки, которые по возрасту, внешности и социальному статусу идеально подходили под профиль жертв Банди, приходили посмотреть на него как на рок-звезду. Они перешептывались, хихикали, когда он отпускал юридические шутки, и старались поймать его взгляд.

Банди, как истинный хищник, прекрасно видел свою аудиторию. Находясь на скамье подсудимых, он умудрялся заигрывать с публикой. Он подмигивал девушкам в первых рядах. Он посылал им свои фирменные, обезоруживающие улыбки. Телекамеры жадно фиксировали эти моменты, крупным планом показывая реакцию зрительниц.

Это был апофеоз когнитивного диссонанса. Общество, которое должно было сплотиться в осуждении абсолютного зла, разделилось. Телевидение, показав лицо убийцы в каждом доме, непреднамеренно создало из него медийного идола.

Сам факт того, что человек мог убить десятки женщин, а затем сидеть в суде и получать влюбленные взгляды от других женщин, демонстрировал зияющую пропасть в человеческой психологии. Монстр больше не был страшен, потому что он был встроен в привычный формат телевизионного шоу. Экран создал иллюзию безопасности — зрителям казалось, что пока он находится по ту сторону кинескопа, он просто персонаж захватывающей истории.

Рождение новой индустрии

Прокурор Ларри Симпсон оказался в невыносимом положении. Его задача — доказать, что подсудимый виновен в жестоких убийствах Маргарет Боумен и Лизы Леви в особняке «Чи Омега», — осложнялась тем, что ему приходилось бороться за внимание присяжных с самым обаятельным психопатом Америки.

Симпсон понимал: чтобы разрушить чары телевизионной картинки, ему нужно вернуть процесс в реальность. Ему нужно смыть с Банди этот голливудский лоск и заставить присяжных, а вместе с ними и всю страну, почувствовать запах крови и ощутить леденящий ужас той январской ночи.

Суд в Майами, транслируемый в прямом эфире, заложил фундамент для