Его зовут Тед - Андрей Залевский

— Обратите внимание на нижний ряд зубов, — чеканил эксперт. Красная точка указки скользнула по экрану. — Вот здесь, на коже жертвы, мы видим четкий, глубокий след, который обрывается под странным углом. А вот контур левого нижнего резца подсудимого. Как вы можете видеть, на зубе имеется характерный скол. Он идеально ложится в абразию на коже.

Указка двинулась правее. — Далее. Посмотрите на правый клык. На следе укуса он оставляет более глубокую, вдавленную метку по сравнению с соседними зубами. Накладываем прозрачную модель. Мы видим, что правый клык мистера Банди растет под небольшим углом, выступая вперед. Степень деформации кожи в точности соответствует этому анатомическому дефекту.

Банди попытался что-то записать. Его пальцы дрогнули. Он сжал челюсти так плотно, что на его скулах заходили желваки.

Сувирон продолжал, не обращая внимания на подсудимого. Он был ученым, и для него перед судом сидел не великий манипулятор, а просто набор стоматологических аномалий, оставивший след в неположенном месте.

— Расстояние между первым и вторым премоляром, — доктор обвел еще одну зону на экране. — Характерная кривизна линии прикуса. Индивидуальный износ эмали. Все эти факторы, взятые вместе, образуют уникальную биологическую матрицу.

Прокурор Симпсон подошел к трибуне. Наступил момент для решающего вопроса, ответа на который ждала вся Америка.

— Доктор Сувирон. Основываясь на вашем многолетнем опыте, на тщательном изучении фотографий с места преступления и слепков челюстей Теодора Роберта Банди... Каково ваше экспертное заключение?

В зале не было слышно ни звука. Даже репортеры перестали скрипеть перьями своих ручек.

Ричард Сувирон посмотрел прямо на коллегию присяжных. Его лицо было непроницаемо-серьезным.

— Мое заключение однозначно, — твердо произнес эксперт. — Зубы, оставившие этот след на теле жертвы... это зубы мистера Банди. Эти повреждения были нанесены именно им, и никем иным. Степень совпадения исключает любую статистическую вероятность случайности.

Коллапс нарцисса

Телевизионные камеры, работавшие в режиме прямой трансляции, мгновенно сменили ракурс. Объективы отвернулись от огромного экрана с кровавым укусом и сфокусировались (взяли крупный план) на лице подсудимого.

Вся страна увидела то, чего так долго ждали измотанные следователи из Вашингтона, Юты и Колорадо. Они увидели, как умирает миф.

Тед Банди сидел за столом защиты, обмякнув. Его великолепная осанка, которую он демонстрировал на протяжении всего процесса, исчезла. Он казался физически меньше, словно из него выпустили воздух. Лицо, которое еще час назад лучилось снисходительной уверенностью и привлекало влюбленные взгляды, приобрело землисто-серый, пепельный оттенок.

Маска нормальности была сорвана. Под ней не оказалось ничего, кроме растерянности, страха и осознания собственного бессилия.

Его глаза, обычно живые и цепкие, теперь бездумно блуждали по столу. Он попытался поправить свой галстук-бабочку, но этот жест, который раньше выглядел элегантно, теперь казался жалким и неуместным тиком загнанного в угол человека.

Судебная система, которую он презирал, только что переехала его асфальтоукладчиком холодных, научных фактов. Против показаний свидетелей можно было возражать. Можно было обвинить полицию в давлении, Кэрол ДаРонч — в плохой памяти, а офицера Дэвида Ли — в превышении полномочий. Можно было играть на эмоциях присяжных, заставляя их сомневаться.

Но невозможно провести перекрестный допрос с силиконовым слепком. Нельзя очаровать фотографию. И невозможно опровергнуть тот факт, что твои собственные зубы, твоя биологическая подпись, были найдены на теле зверски убитой девушки в запертом общежитии.

Когда судья Коварт передал слово защите, предоставив Банди возможность, как «адвокату pro se», допросить доктора Сувирона, в зале повисла мучительная пауза.

Все ждали, что блестящий юрист сейчас встанет и начнет свою обычную игру: будет цепляться к словам, оспаривать методы калибровки фотоаппарата или ссылаться на некие туманные прецеденты.

Но Банди не встал.

Он тяжело сглотнул, посмотрел на свои сложенные на столе руки и промолчал. Его адвокат-консультант попытался задать несколько вялых, дежурных вопросов о том, могла ли кожа жертвы растянуться, исказив рисунок. Сувирон спокойно, с академической точностью разрушил и эту слабую попытку защиты, подтвердив, что искажения были учтены и просчитаны.

Это был нокаут.

Присяжные заседатели — те самые обычные люди, которых Банди так презирал и к которым отказался выходить в Юте — смотрели на него. В их глазах больше не было ни интереса, ни сомнений. Картинка на большом экране сделала свое дело. Они увидели оскал правосудия, который идеально совпал с оскалом монстра.

Суд в Майами продолжался, впереди были еще выступления других экспертов, свидетелей и финальные прения сторон. Но в тот момент, когда прозрачная пленка легла на фотографию укуса, исход процесса был предрешен. Театр абсурда закрыл свой занавес. Индустрия True Crime получила свой идеальный, бескомпромиссный финал.

Свет софитов продолжал заливать зал, телекамеры жужжали, передавая сигнал на миллионы антенн, но для Теодора Роберта Банди мир погрузился во мрак. Наука, лишенная эмоций и жалости, только что выписала ему билет в один конец. Билет в комнату, где стоит тяжелый деревянный стул с кожаными ремнями и толстыми электрическими кабелями.

Глава 29. Свадьба перед смертью

Зал суда — это место, где общество подводит черту под хаосом. Это пространство строгих протоколов, где каждое слово заносится в стенограмму, а человеческие трагедии препарируются языком сухого закона. Но когда в этот стерильный механизм попадает психопат с безграничным эго, пытающийся доказать свое превосходство над реальностью, суд неизбежно превращается в гротеск.

После сокрушительного научного разгрома в Майами, когда силиконовый слепок зубов пробил брешь в «идеальном фасаде» Теодора Роберта Банди, правоохранительная машина штата Флорида не собиралась останавливаться. Иллюзия привлекательного студента-юриста была уничтожена. Теперь системе предстояло рассмотреть дело, которое лишало Банди последних крупиц извращенного медийного обаяния, обнажая бездну его истинной деградации.

Следующий судебный процесс, перенесенный в Орландо, касался убийства Кимберли Лич. Жертвой была не студентка колледжа, не ровесница маньяка, с которой он мог бы завязать разговор на кампусе. Кимберли было всего двенадцать лет. Она была похищена прямо с территории своей средней школы в Лейк-Сити в феврале 1978 года, незадолго до того, как офицер Дэвид Ли остановил оранжевый «Фольксваген» в Пенсаколе.

Смерть ребенка стерла любые остатки романтического флера, который пытались навязать образу Банди экзальтированные фанатки. Для присяжных, прокуроров и журналистов, заполнивших зал суда в Орландо, на скамье подсудимых сидел уже не антигерой, а абсолютное, бескомпромиссное зло, не имеющее ни границ, ни морального дна.

Понимая, что улики обвинения — свидетельские показания, микроволокна и следы крови в фургоне, который он угнал, — ведут его прямиком к электрическому стулу, Банди решился на свой последний, самый абсурдный и