Его зовут Тед - Андрей Залевский

Он признался в убийстве более тридцати женщин. Он описывал свои преступления холодным, отстраненным тоном бухгалтера, проводящего инвентаризацию. Следователи, повидавшие за годы работы всякое, с содроганием слушали, как этот изможденный, седеющий человек рассказывал о страшных посмертных ритуалах. Чтобы не нарушать цензуру человеческой морали, протоколы тех допросов часто использовали сухие термины. Банди признался, что возвращался на места захоронений. Что он прятал останки некоторых жертв вблизи своего дома. Что его потребность во власти над женщинами не заканчивалась в момент их смерти, а переходила в абсолютно иррациональную, запредельную плоскость манипуляций с тем, что от них оставалось.

Он рисовал карты. Он называл имена, которые годами висели в списках пропавших без вести. Он пытался продать эти кости в обмен на время.

— Я могу рассказать вам больше, — умолял он детектива Кеппела, когда время допроса истекало. — У меня есть еще информация. Скажите им, чтобы остановили казнь. Я буду сотрудничать. Я вам нужен.

Но система больше не хотела с ним играть. Семьи жертв ждали пятнадцать лет. Государство сказало свое жесткое, безоговорочное «нет». Никакие тайны не стоили того, чтобы этот человек прожил еще хотя бы один день. Осознав, что торговля призраками не сработала, Банди перешел к своему последнему, самому лицемерному акту.

Исповедь лицемера

За день до казни, 23 января 1989 года, Тед Банди дал свое последнее в жизни интервью. Он пригласил к себе доктора Джеймса Добсона, известного консервативного психолога и христианского евангелиста.

Выбор собеседника был блестящим тактическим маневром. Банди понимал, что проиграл битву за жизнь, но его раздутое эго требовало выиграть битву за собственное наследие. Он не мог уйти в историю как простое, ничтожное чудовище. Ему нужно было переложить вину. Ему нужно было предстать жертвой чего-то большего.

В этом интервью, транслировавшемся впоследствии на всю страну, Банди выглядел сломленным, бледным и искренне напуганным. Его голос дрожал. Смотря в камеру, человек, убивший десятки женщин, произнес речь, которая должна была стать его оправданием.

Он заявил, что корнем его зла, той искрой, которая разожгла в нем маниакальную жестокость, была жесткая, жестокая порнография. Он рассказывал, как эта зависимость, начавшаяся в юности, поглотила его разум, разрушила моральные барьеры и заставила искать в реальной жизни те сцены насилия, которые он видел на картинках.

— Я не хочу, чтобы кто-то другой прошел через это, — говорил Банди со слезами на глазах, изображая из себя раскаявшегося грешника, пытающегося предупредить общество. — Порнография убивает. Она превратила меня в то, чем я стал.

Доктор Добсон, ярый противник подобной литературы, внимал каждому слову, получив идеальное подтверждение своим теориям.

Но для криминалистов, прокуроров и психологов ФБР это интервью стало лишь финальным аккордом в симфонии тотального, абсолютного социопатического обмана. Банди лгал в последний раз. Серийные убийцы такого типа формируются не из-за журналов; они формируются из-за глубоких, органических повреждений эмпатии, чудовищного нарциссизма и жажды абсолютной власти. Порнография могла быть лишь инструментом его фантазий, но никак не первопричиной.

Даже находясь в шаге от смерти, Тед Банди отказался взять на себя полную ответственность за свои деяния. Ему было невыносимо признать, что зло зародилось исключительно в нем самом. Это общество, это медиа, это журналы виноваты в том, что он брал в руки лом.

Спектакль был отыгран. Камера выключилась. И наступила ночь перед рассветом.

Карнавал возмездия

Пока Банди проводил свои последние часы в камере смертников, плача, молясь и отказываясь от своего последнего ужина (традиционного стейка с яйцами и кофе), за стенами Тюрьмы штата Флорида разворачивалось действо, которое навсегда зафиксировало глубину коллективной травмы, нанесенной им американскому обществу.

Ранним утром 24 января 1989 года на пастбище через дорогу от тюрьмы собралась толпа. Это не была молчаливая группа людей со свечами, протестующих против смертной казни. Это был настоящий, пугающий своей первобытной энергетикой карнавал возмездия.

Более двух тысяч человек — студенты из Университета Флориды, местные жители, родственники жертв и просто зеваки — разбили лагерь. Они пили пиво из багажников пикапов. Они жарили сосиски. В воздухе летали фейерверки и петарды.

Сотни самодельных плакатов вздымались над головами. Надписи на них кричали: «Гори, Банди, гори!» (Burn, Bundy, Burn), «Поджарьте Теда» (Fry Ted), «Вторник — день барбекю». Местные радиостанции в прямом эфире ставили песни с электрической тематикой. Люди продавали сувенирные значки в виде миниатюрных электрических стульев.

Для сторонних наблюдателей эта толпа могла показаться жестокой и кровожадной. Но в контексте психологии масс это было актом глубокого, коллективного исцеления. Тед Банди годами лишал этих людей чувства безопасности. Он доказал, что их дочери, сестры и подруги могут быть убиты даже в запертых комнатах студенческих общежитий. Он издевался над их полицией и превращал суд в свое личное шоу.

Толпа кричала не от радости смерти. Она кричала от невыносимой потребности вернуть себе контроль над собственным миром. Видеть, как государство уничтожает монстра, означало для них восстановление вселенской справедливости. Они хотели, чтобы этот страх, сковывавший их полтора десятилетия, наконец-то сгорел вместе с ним.

Внутри бетонных стен царила совсем иная, клиническая тишина.

В 7:06 утра Теодор Роберт Банди был введен в камеру казней. В нем не осталось ничего от того лощеного, высокомерного юриста в галстуке-бабочке. Его голова была обрита наголо для контакта с электродами. Кожа была пепельно-серой, глаза бегали в паническом ужасе, дыхание было частым и поверхностным. По словам свидетелей, его колени подкашивались, и конвоирам приходилось буквально тащить его к массивному дубовому креслу.

Палачи действовали методично. Банди был пристегнут широкими кожаными ремнями за грудь, руки и ноги. На его правую голень был закреплен свинцовый электрод. На макушку надели смоченную в солевом растворе губку и медный шлем.

Суперинтендант тюрьмы спросил, есть ли у него последнее слово.

Голос человека, который когда-то гипнотизировал судей и очаровывал миллионы зрителей, теперь был едва слышным, сдавленным хрипом.

— Передайте мою любовь моей семье и моим адвокатам, — пробормотал он.

На лицо опустили плотный кожаный ремень, закрывающий рот и подбородок, а затем — черный лицевой щиток. Маска была надета в последний раз, но теперь она была не фигуральной, а физической, скрывающей предсмертные конвульсии.

В 7:16 утра палач, чье лицо было скрыто за перегородкой, нажал кнопку. Две тысячи вольт прошли через тело Банди. Конвульсия выгнула его спину, руки сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Цикл был повторен.

В 7:16 врач с помощью стетоскопа констатировал отсутствие сердцебиения. Биологический организм, принесший в этот мир невообразимое количество боли, прекратил свое существование.

Когда