Его зовут Тед - Андрей Залевский

Банди заново переживал свои преступления. Он смаковал каждую деталь хаоса, который сам же устроил, заставляя всю государственную машину плясать под свою дудку. Он упивался властью над свидетелями, зная, что они не могут отказаться отвечать на его вопросы. Закон обязывал их смотреть на палача и вести с ним вежливый диалог. Это был высший пилотаж социопатической манипуляции — заставить правосудие служить инструментом дополнительного психологического насилия над жертвами.

Феномен гибристофилии: Потенциальные жертвы в первых рядах

Однако самым шокирующим элементом судебного процесса в Майами стал не сам подсудимый, а публика, заполнившая деревянные скамьи в зале суда.

Телевизионные трансляции сотворили то, чего не мог предвидеть ни один криминалист. Показав всей Америке привлекательного, красноречивого и внешне абсолютно нормального мужчину, защищающего свою жизнь, медиа непреднамеренно создали из серийного убийцы поп-идола.

Каждое утро у здания суда выстраивались огромные очереди. И большинство людей в этих очередях составляли молодые женщины.

Они пробивались в зал заседаний и занимали первые ряды прямо за столом защиты. Журналисты и детективы с леденящим ужасом наблюдали за этой картиной. Девушки, сидевшие в зале, идеально, пугающе точно совпадали с виктимологическим профилем самого Банди. Это были молодые, привлекательные студентки. И многие из них, словно повинуясь какому-то массовому, гипнотическому трансу, носили длинные темные волосы, разделенные прямым пробором посередине. Они копировали внешность Лизы Леви, Маргарет Боумен, Дженис Отт и десятков других мертвых женщин, чьи тела были закопаны в лесах Вашингтона, Юты и Колорадо.

В психиатрии этот феномен известен как гибристофилия — патологическое, иррациональное влечение к лицам, совершившим жестокие, пугающие преступления. Это психологическая аномалия, корни которой лежат в глубоких защитных механизмах человеческого сознания.

Эти молодые женщины, приходящие в суд, отказывались верить в виновность Банди. Их мозг не мог примирить облик обаятельного мужчины в галстуке-бабочке с образом некрофила и садиста. Для них он был несправедливо гонимым героем, романтическим изгоем, борющимся с бездушной Системой.

Они верили в иллюзию, известную как «комплекс спасительницы»: подсознательное убеждение в том, что именно их любовь, их понимание способны растопить лед в душе этого «непонятого» человека. Кроме того, присутствие в зале суда давало им мощнейший адреналиновый всплеск — они находились в непосредственной близости от смертельного хищника, но при этом были абсолютно защищены вооруженными приставами и толстым слоем полицейских протоколов. Это была безопасная игра со смертью.

Банди, как виртуозный манипулятор, мгновенно оценил обстановку. Он питался их вниманием. Прямо во время заседаний, в перерывах между перекрестными допросами и протестами, он оборачивался к публике. Он ловил взгляды своих «поклонниц» — или, как их цинично называли журналисты, «группиз» (groupies). Он одаривал их своими фирменными улыбками, подмигивал им, принимал расслабленные, уверенные позы.

В ответ девушки смущенно хихикали, передавали ему записки через адвокатов и обменивались восхищенными комментариями.

Зал суда превратился в сюрреалистичную, гротескную фан-зону. За спиной судьи висели весы правосудия, на столе прокурора лежали фотографии размозженных черепов, а в нескольких метрах от них молодые женщины флиртовали с человеком, который с удовольствием отнял бы их жизни, встреть он их на темной парковке, а не в освещенном софитами зале.

Для детективов, которые годами собирали по крупицам этот пазл, видеть этот массовый психоз было настоящей пыткой. Они понимали то, чего не понимали эти влюбленные школьницы: Банди не видел в них спасительниц. Он видел в них еду. Он смотрел на их длинные волосы с пробором посередине и испытывал лишь холодный, расчетливый голод, который пока не мог утолить из-за наручников, ожидающих его в камере.

Но общество, прикованное к телеэкранам, с жадностью поглощало этот театр абсурда. Рейтинги трансляций зашкаливали. Тед Банди стал медийным наркотиком для Америки конца семидесятых.

Конец иллюзий

Театр одного актера может длиться ровно до тех пор, пока зрители верят в предлагаемые обстоятельства. Банди успешно жонглировал юридическими терминами, путал свидетелей и очаровывал публику. Он был уверен, что зародил в умах присяжных «разумное сомнение». Если все доказательства косвенные, если никто не видел момента удара, то его блестящий фасад должен был перевесить сухие полицейские протоколы.

Он был настолько высокомерен, что перестал замечать, как петля затягивается. Он не обратил внимания на то, что главный прокурор Ларри Симпсон, в отличие от него, не играл на публику. Симпсон методично, кирпичик за кирпичиком, выстраивал фундамент обвинения, которое не зависело ни от обаяния, ни от ораторского искусства.

Симпсон понимал: чтобы разрушить этот спектакль, нужно убрать из уравнения психологию и оставить только чистую, бесстрастную математику биологии.

Наступил день, который навсегда вошел в историю американской криминалистики как момент триумфа науки над манипуляцией. Судья Коварт объявил о вызове следующего свидетеля обвинения.

Зал, привыкший к эмоциональным перепалкам Банди с полицейскими, на мгновение затих. К свидетельской трибуне подошел мужчина средних лет в строгом костюме. Он не был ни жертвой, ни детективом.

Это был доктор Ричард Сувирон, ведущий судебный одонтолог (стоматолог-криминалист) штата Флорида.

Когда доктор Сувирон занял свое место и принес присягу, атмосфера в зале неуловимо изменилась. Банди, до этого вальяжно откинувшийся на спинку стула, внезапно выпрямился. Его улыбка стала натянутой, пластмассовой. За время своего юридического образования он изучал множество прецедентов, но судебная стоматология была относительно новой, еще не до конца обкатанной в судах сферой. И это была та самая сфера, которую он не мог контролировать своим обаянием.

Прокурор Симпсон подошел к трибуне. На большой демонстрационный стенд, установленный так, чтобы его видели и присяжные, и телекамеры, были помещены два огромных, контрастных изображения.

Первое изображение заставило вздрогнуть даже хихикающих на задних рядах фанаток. Это была детальная, ярко освещенная макрофотография глубокого, обезображивающего укуса на коже Лизы Леви — той самой анатомической подписи, которую хищник оставил в состоянии первобытной френезии в особняке «Чи Омега».

Рядом с ней находилось второе изображение. Прозрачный ацетатный лист, на котором был напечатан контур челюстей, полученный на основе силиконового слепка, снятого с зубов самого Теда Банди по ордеру суда.

Театр абсурда остановился. Время замерло. Доктор Ричард Сувирон поправил микрофон и приготовился произнести слова, которые превратят самого известного медийного преступника Америки из телевизионной звезды в живого мертвеца. Шоу близилось к своему финалу, и на сцену выходила единственная сила, способная сорвать с маньяка его идеальную маску — холодная, безжалостная наука.

Глава 28. Оскал правосудия

Зал суда — это арена, где сталкиваются два фундаментальных способа познания мира: человеческое восприятие, сотканное из эмоций и субъективных оценок, и холодная, бесстрастная материя фактов. На