Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

принадлежащих ему земельных участков в пригороде, расписывается под актом безоговорочной капитуляции остатками еще не выпитой ими крови и только после этого получает допуск к кухне, а вместе с ней и к телу жены.

Последние слова о теле жены, в отличие от предыдущих слов о кухне, Соловушкин произнес с неприкрытой неприязнью.

– Ну, ничего, ничего, – по-отечески похлопал его старик. – Моя Юлька не хуже твоей стряпать умеет. Особенно у нее щи с борщом славно получаются. Попробуешь, пальчики оближешь.

– Не люблю борщ. А щи еще с детского сада на дух не переношу.

Старику не понравились эти слова, а более – капризный тон, какими они были произнесены. Он недобро посмотрел на опухшее после сна и шампанского лицо Соловушкина и предложил на выбор: либо жрать баланду на Колыме, либо вкушать в кругу семьи борщ и благодарить его, папу, за то, что тот оказался к нему столь снисходителен и добр.

– В общем, давай решай, парень, где тебе коротать остаток дней: на Юльке или на нарах. Мне ждать некогда.

– Олег Дмитриевич! – взмолился Соловушкин. – Ну, дайте хоть немного подумать, нельзя ж так сразу – головой в омут!

Почувствовав в его словах испуг и готовность идти на уступки, старик довольно усмехнулся. Сказал, что за него, непутевого, все уже продумали.

– Кстати! Ты со своей старой женой венчался или как?

– Нет, расписывался в загсе. А что?

– Вот это молодец, вот это правильно… Нет, то есть я хотел сказать, что богобоязненному человеку жить в грехе невозможно, да ведь ты ж у нас Бога не боишься… Я правильно говорю?

Соловушкин задумался. С одной стороны, если верить теще, он являлся закоренелым грешником и, как закоренелый грешник, должен страшиться Божьего гнева. Но, с другой стороны, Бог, который, как известно, каждому воздает по делам его, за сорок три года так ни разу и не воздал за грехи его. А раз не воздал, значит, их – Бога на небе и Лешу Соловушкина на земле – связывает нечто большее, чем просто сакральная связь между святым отцом и блудным сыном.

Осилив эту мысль и придя к убеждению, что Бога надо уважать, но не бояться, Соловушкин выдохнул:

– Так!

– Ну, ты герой! – восхищенно произнес старик. Еще раз похлопал его по плечу и, перейдя на деловой тон, предложил поговорить о госпоже Соловушкиной.

Сказал, что его, по большому счету, совершенно не волнует, будет он с ней официально разводиться или не будет – государственным бумагам после случая с ГКО он не верит, а бумажкам из загса, в которых бес сидит, и подавно. Поэтому предложил не ждать, когда мирские власти соизволят признать брак с госпожой Соловушкиной недействительным, а сей же час обвенчаться с Юлькой.

– В общем, давай, сынок, сделаем так. Сейчас мы все вместе поедем в храм. Там вы, как и полагается добрым христианам, совершите обряд бракосочетания, затем тихо-мирно разойдемся. Мы с женой уедем к себе домой, а вы останетесь и будете жить-поживать да добра наживать – в ваши семейные дела мы ввязываться боле не намерены.

Услышав предложение обвенчаться, не разводясь, Соловушкин застыл с бутылкой шампанского в руке.

– Это что же получается? – спросил он. – Выходит: после того, как я схожу с Юлькой в церковь, у меня ста…

Он хотел сказать: «У меня станет не одна, а две супруги, причем все по-своему законные», но испугался того, что будущий тесть из вредности выставит какое-нибудь новое условие, ограничивающее свободу выбора количества жен, и счел за благо промолчать.

Поднеся бутылку с шампанским к губам, он отпил. Закупорил пробкой и аккуратно поставил на пол.

Мысль о двух женах ему понравилась. Единственное, что вызывало беспокойство – внутрисемейные отношения. Удастся ли ему справиться с двумя женами, если даже с одной то и дело возникали проблемы? Стоит ли, например, рассказать им друг о друге? Знакомить их? Как поделить между ними время, чтобы никого не обидеть: поровну или в зависимости от их поведения? Как им жить – втроем в одной квартире или в двух? Или, может, в трех?

«А что? – подумал он по поводу трех квартир. – Неплохая мысль. Одна жена пусть живет на одной окраине города, другая – на другой, а я между ними – в центре».

– Да, – сказал, задумчиво поглядывая на будущего тестя. – Тут есть над чем подумать.

Старик удивленно сдвинул брови на переносице:

– Не понял?! Ты что, сынок, не согласен?

– Нет, нет, что вы! Не в этом дело! – Соловушкин протестующе замахал руками. – Я просто подумал о приданом. Поправьте меня, если ошибаюсь… Насколько мне известно, у нас, я имею в виду – у православных христиан, еще совсем недавно считалось верхом неприличия вести невесту под венец без приданого… Не так ли?

Старик растерялся. Это был единственный и последний раз с момента своего появления в квартире Соловушкина, когда он не сразу нашелся, что ответить.

Сначала, задумчиво пожимая плечами, промямлил:

– Не знаю…

Потом согласился:

– Ну да… в общем, так…

Потом, окончательно собравшись с мыслями, сказал, что в жизни всякое бывало – и без приданого, говорят, невесту брали, да еще сами могли втихую приплатить ее бедным родителям, чтобы те согласились выдать дочь за их оболтуса.

– Вы сказали: бедным? – встрепенулся Соловушкин. – Я не ослышался? То есть, иными словами, вы такой же бедный, как те, о которых только что говорили? Может быть, мне вам тоже приплатить втихую?

Как старик ни был обескуражен наглостью Соловушкина, но сравнение с теми, кто не способен заработать родной дочери на выданье, казалось, его искренне оскорбило.

С негодованием посмотрев Соловушкину в глаза, он выпрямил спину. Расправил плечи и спросил, чего ему, дорогому зятю, хочется получить в качестве приданого за невесту:

– Машину? Дачу? Путевки на острова?

– Нет-нет, нам острова не к чему. Нам бы с Юлей квартирку где-нибудь на окраине.

В кармане старика пропищал телефон. Он достал его и, бросив взгляд на дисплей, сказал твердым голосом:

– Будет тебе хоромина на окраине! Будет! А теперь давай одевайся, невеста приехала.

Словно предчувствуя неладное, Соловушкин испуганно спросил:

– Зачем?

– Что значит «зачем»? Венчаться! Или ты, может, передумал? Выбрал нары? Ну так я тебе, совратителю малолеток, это мигом устрою, только пикни!

Больше вопросов Соловушкин не задавал. Он покорно дал одеть себя в черный костюм, вставить в петлицу пиджака сорванный из горшка заботливо выращиваемый женой цветок герани, надеть концертные туфли и вывести на улицу, где предчувствие надвигающейся беды нахлынуло на него с новой силой. Именно поэтому он не сильно удивился, увидев на лице