Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Соловушкин повернулся к старику. Ткнув в птицу указательным пальцем, спросил, кто это.

– Только не говорите, что это ваша дочь Юля. Юля совсем другая – стройная, тонкая, а эта…

Старик в ответ рассмеялся.

– Угадал, подлец, – сказал он. – Это действительно не моя дочь. Это твоя смерть, Леша! Знакомься. Вам сегодня венчаться.

* * *

Сообщение о внезапной смерти солиста областной филармонии Леши Соловушкина вышло на первых полосах всех городских газет. Комментируя этот факт, журналисты первым делом называли причину смерти – жизнеугрожаемые нарушения сердечного ритма, вызванные атеросклерозом сосудов головного мозга, а дальше изгалялись как могли, всяк на свой лад. Одни, отражая мнение мистически настроенных граждан, которых с каждой новой смертью становилось все больше, увидели в этом очередное предупреждении тем, кто на глазах всего города преступает законы Божьи. Другие – материалисты с моралистами – утверждали, что, дескать, так и надо, что русского человека только так и можно отучить воровать, лгать, пить, предаваться безудержному разврату. Третьи – скептики – писали, что смерть Соловушкина, человека из списка Всевидящего, лишний раз подтвердила то, что всему городу и так давно известно: худшие люди года по версии «Губернских ведомостей» умирают не сами по себе, а с чьей-то конкретной помощью, и отрицать это – значит уподобляться капитану милиции Третьякову, поплатившемуся своей и чужими жизнями за то, что долгое время отказывался замечать преступления и искать совершивших их преступников.

Но все же охотнее газеты писали о другом – о людях из «списка восьми» и их грехах. Не было дня, чтобы какое-нибудь печатное издание не вышло с материалом, посвященным одному из них. Так, в «Вечерней газете» вышла статья, рассказывающая о жизни Виктора Лемтюгова. Даже не стараясь выглядеть объективным, журналист, насмехаясь и ерничая, подробно описал быт «самого большого нуля в городе». Ничего нового читатели не узнали, кроме того, что у того есть дочь, с которой он мало общается, хромая кошка, с которой общается больше, чем с дочерью, а также старушечья привычка кормить на карнизе голубей вымоченным в молоке хлебом. Несмотря на то что никакой другой информации в статье не было, ее напечатали и, судя по поступившим в редакцию отзывам, прочитали.

О Романове писали то, что жажда к разгулу у него появилась в молодости, во времена занятия бизнесом. Сначала, по словам его бывшей жены, эта жажда была незаметна как для окружающих, так и для него самого. И только потом, когда по его вине распалась семья, стало ясно, насколько глубоко он погряз в своей пагубной страсти.

Но больше всего досталось покойному Степану Ребко. Общество, взбудораженное многолетними слухами о том, что в медицинский институт человеку с улицы без взятки не попасть, будь он хоть Авиценной с Гиппократом в одном лице, вознегодовало, когда газеты написали, что ситуация в этом учебном заведении на самом деле гораздо хуже, чем представлялось до сих пор. Так, если раньше туда можно было поступить хотя бы по знакомству, или, как тогда говорили, блату, то теперь исключительно за деньги. В прокуратуру тут же посыпались заявления от родителей не прошедших конкурс абитуриентов. В Законодательное собрание области поступили депутатские запросы. Кто-то из студентов по телевизору заявил, что лично видел, как проректор Ребко брал на лапу. Кто-то лично об этом слышал, кто-то лично давал. После его смерти разговоры о коррупции в институте не только не утихли – многократно усилились. В прессе одна за другой стали появляться статьи, в которых говорилось о том, что Ребко не один такой корыстолюбивый: там чуть ли не все такие, там чуть ли не каждый готов за счет студентов окупить финансовые затраты, связанные с поступлением на работу в медицинский институт.

Всем досталось от журналистов: и Вячеславу Третьякову, как было напечатано в одной из газет, «способному без зазрения совести отпустить на волю за большие деньги большого вора и за маленькие деньги посадить в неволю маленького, но честного человека». И Анатолию Кудрявцеву, к которому собратья-журналисты были особенно беспощадны. И Изабелле Дзержинской, чье имя в короткий срок стало синонимом женской порочности. И Ольге Грушиной, заплатившей салону красоты неимоверные по местным меркам деньги за стрижку интимных мест, о чем было тут же с радостью сообщено всеми печатными изданиями города.

И только к Леше Соловушкину общественное мнение было более чем благосклонно. О нем и писали больше, чем о других, и не так зло. Его амурные похождения вызывали жгучий интерес читателей, чем еще долгое время охотно пользовались газетчики во благо своих газет. Не успели певца похоронить под горькие рыдания вдовы и тещи, как несколько изданий опубликовали списки его любовниц. То, что они не совпадали даже наполовину, никого не смущало, поскольку все – и те, кто его знал, и те, кто его только слышал на концертах, – были единодушны во мнении: списки соловушкинских любовниц, сколько ни составляй, полными никогда не будут.

* * *

Виктор Лемтюгов – слесарь завода комбайнов – всю жизнь любил одну женщину. В молодости он хотел жениться, но не успел – раньше на ней женился его лучший друг. Еще был друг из тех, кто не предаст и не продаст, но он влюбился в его женщину и перестал быть другом. Вот так в один день Виктор остался без товарища, без любимой женщины и без надежды на то, что они когда-либо у него появятся. В том, что они появятся, он долгое время сомневался, ибо за годы дружбы с другом, за которого вышла замуж его любимая женщина, и любви с женщиной, на которой женился друг, разучился любить и дружить с остальными людьми. Настолько, что, когда он все-таки женился, а женился он чуть ли не на первой встречной, принесшей ему через пять месяцев после свадьбы дочь вместе со стойким неприятием семейной жизни, рядом с ним не оказалось ни одной по-настоящему живой души, с кем можно было бы отвести душу или просто поговорить по душам. Поэтому, когда жена умерла, а неприятие семейной жизни укоренилось настолько, что он без содрогания не мог думать о новом браке, в друзьях у него осталась одна хромая кошка с разодранным ухом да десяток прожорливых голубей, которых он каждый день кормил с карниза вымоченными в молоке сухарями.

Незадолго до его смерти позвонила дочь. Сказав, что по каким-то причинам прийти опять не может, скороговоркой поинтересовалась тем, как у него, папы, идут дела и тут же, не дождавшись ответа, бросила трубку.

«Опять,