Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

партера, кто стоит на сцене – он или нет, было довольно проблематично. Но вот манера разговаривать – восторженная и вместе с тем ироничная – была очень похожа на то, как говорил и вел себя во дворе его дома розовощекий водитель «Ауди».

– Да вроде бы нет, не перепутал. Хотя…

Романов подумал, что с его визуальной памятью, а точнее – беспамятством, утверждать то, что розовощекий – не кто иной как Владимир Максимов, весьма самонадеянно.

– Сиди мы ближе к сцене, я был бы ближе к истине. А так…

Сбросив ногу с педали акселератора, Романов вывернул руль. «Нексия» притормозила перед поворотом и, качаясь на ухабах, въехала во двор дома, где жила Нина.

– Ну вот и приехали, – вздохнула она. – Как быстро.

– Да.

– Хороший был вечер. Спасибо тебе, Васенька. Мне все понравилось.

– Пожалуйста.

В незашторенном окне первого этажа рядом с входом в подъезд зажегся желтый свет. Полный мужчина в белой нательной майке, почесывая бок, подошел к настенному кухонному шкафу, вынул из него какую-то коробку и вышел.

Свет погас.

– Ну, я пошла? – спросила Нина.

– Иди.

Собираясь выйти, она привстала. Потом снова села и, протянув руку, погладила Романова по плечу.

– Не обижайся.

– Я не обижаюсь.

– Нет, обижаешься. Я же вижу.

– Давай поцелуемся?

Нина рассмеялась.

– Как в детстве?

– Ага, – оживился Романов. – Как тридцать лет назад… Помнишь?

Нина отрицательно покачала головой.

– Ты же меня, Васенька, совсем не знаешь: ни кто я, ни что я, ни как живу, ни чем дышу… Ты даже не знаешь, нравишься ли мне, хочу ли с тобой целоваться. А может, ты мне противен, может, я с тобой общаюсь только потому, что мне тот, пятнадцатилетний Васенька, мил и дорог, а сорокалетний мне и даром не нужен? Что тогда? Ты же ничего этого не знаешь и знать не можешь! Так чего ж ты прилип ко мне, как банный лист, а? Видеть тебя не хочу!

Выкрикнув последнюю фразу, Нина хотела встать и выйти, но впопыхах не смогла нащупать ручку дверцы. Толкнула ее плечом – раз, другой, третий, потом в яростном бессилии ударила по стеклу кулачком и, плотно сжав колени, вернулась в исходное положение.

В незашторенном окне первого этажа снова зажегся желтый свет. Полный мужчина в белой нательной майке, так же как в первый раз, подошел к настенному шкафу, положил на полку коробку и вышел. Свет погас, а во дворе, и без того темном, стало еще темней.

– Выходи за меня замуж, – вполголоса сказал Романов.

– Ну уж нет! – воскликнула Нина. – Я этого добра хлебнула, с меня хватит.

– Чего ты хлебнула?

– Как это чего! Да я все дни с утра до вечера только тем и занималась, что за мужем хлебала! То его полночи заводишь, ублажаешь, то носки его весь день по квартире ходишь собираешь, то трусы отстирываешь, то подштанники отглаживаешь, а гости придут – гостей развлекаешь. И никакой тебе за это благодарности! А ты знаешь, какие гости к нам иной раз захаживали? Знаешь, нет?

Романов сказал: нет.

– Одно слово – караул! Придут, все съедят, все выпьют и в благодарность за это начнут тебя жизни учить… Вот, например, одна семейная пара у нас была. Она еще ничего, приличная женщина, но ее супруг Константин Павлович – это, я скажу тебе, нечто! Ты, говорит, Нина, кругом не права – муж обязан зарабатывать деньги, а жена должна их копить и кормильца своего во всем слушать. Это он к тому, что я, дескать, не работаю, а только с мужем постоянно спорю да деньгами его сорю… Ну ладно. В том смысле, ладно б эти слова кто другой сказал, а не он – взяточник, каких поискать. Я как от него это услышала, чуть языка от возмущения не лишилась. Нет, ну ты представляешь! Вор, клейма ставить негде, а учит честного человека жить! Ты, кстати, не знаешь, почему те, кто ворует, любят учить жизни тех, кто не ворует?

– Наверно, потому что считают себя не только умными, но и честными.

– Ага. Причем, как я заметила, чем больше они, эти константины павловичи, воруют, тем больше их тянет к поучительству.

– Может, хватит, – попросил Романов. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Расскажи лучше, из-за чего ты с мужем своим разошлась.

Не в силах унять гнев, Нина еще какое-то время поиграла желваками, посверлила его злым взглядом, потом немного успокоилась и обмякла. Провела ладонью по волосам и тихо сказала:

– Из-за Константина Павловича. Из-за кого ж еще-то?

Вздохнула и добавила тише:

– Все-то наши беды происходят из-за таких вот константинов павловичей.

– Кто он такой?

Нина пожала плечами.

– Не знаю. Муж говорил: чиновник какой-то. Но лебезили перед ним абсолютно все. А больше всех, конечно, муженек мой… Уж как он его, Константина Павловича этого, помню, ни обхаживал, как пылинки с него ни сдувал. И спинку-то перед ним изогнет, и шуточке-то его пошлой весело посмеется, и салатик-то в его тарелку раньше других положит. В общем, хоть и был он старым козлом, но, когда надо, скакал не хуже молодой козочки. И меня еще при этом локотком успевал попихивать, давай, дескать, не сиди, прислуживай нужному человеку… И так мне, Васенька, тошно от всего этого стало, так противно, что когда Константин Павлович меня на кухне одну застал и лапать начал, я почувствовала… не знаю, как сказать… какое-то мстительное наслаждение! Так, словно не меня позорили тем, что лапали, это я в отместку за недостойное поведение мужа позорила его тем, что позволяла себя лапать. Константин Павлович мне бедра гладит, а в моей голове стучит: «Будешь знать, как перед мужиком козочкой скакать! Так тебе!», он мне грудь тискает, а я в ответ: «Нечего было вести себя как подзаборная шлюха! Так тебе!», он под юбку лезет, а я опять мысленно твержу: «Получай, старый козел! Получай, старый козел! Так тебе! Так тебе! Так!»

Нина замолчала. Посмотрела в черное окно первого этажа – не загорится ли – и сказала, что именно в тот момент поняла, что больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах ни за кого не выйдет замуж.

Романов протянул к ней руку. Дотронулся до плеча и прошептал: «Бедная ты».

Нину будто током ударило. Воскликнув: «Не прикасайся ко мне!», отпрянула в сторону.

– Что с тобой? – растерялся Романов. – Ты чего? Что я сделал?

– Так… Ничего… Извини…

Она отвернула голову и, кусая губы, быстро-быстро заморгала ресницами.

– О чем я говорила? – спросила секундой позже. – Ах да, о муже… Муж, как в том