Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Поезд, Танечка, уйти не может!

– Да как это не может! – возмутилась Таня. – Он уже ушел! Полчаса назад!

Романов взял ее за руку. Погладил по внешней стороне ладони и попросил успокоиться.

– Давайте лучше проанализируем, что случилось: поезд от меня сбежал в Тамбов или это я сбежал от поезда, чтобы он меня не увез в Тамбов?

Увидев недоуменное лицо барменши, попросил минутку внимания.

– Хорошо. Допустим, это поезд сбежал от меня. Допустим! Ну и что теперь прикажете делать? Плакать? Неэффективно. Он если об этом и узнает, что маловероятно, все равно не вернется – ему на наши слезы наплевать. Бежать за ним вдогонку? Не догоним. Ругаться, что тихо объявили посадку по громкоговорящей связи? Нам скажут, что говорили громко, а не слышали мы потому, что связь у них тихо говорящая.

– Так что вы предлагаете?

– Я предлагаю подождать. Помяните мое слово – он еще вернется. Вот он постоит денек-другой на вокзале в Тамбове, увидит, как там несладко людям и поездам, и обязательно вернется. Вот тогда-то мы в него и сядем! Если, конечно, захотим.

Выслушав Романова, Таня восторженно покачала головой. Сказала, что вид у него пьяный-пьяный, а говорит лучше иного трезвого.

– Вот как, скажите, такое может быть? У меня муж, когда бутылку выжрет, выглядит будто трезвый, пока не заговорит, а как заговорит, пусть даже трезвый, думаешь, что выпил…

– Ну как-как? – задумался Романов. Почесал затылок и сказал, что пить надо с умом, а говорить с толком – тогда все остальное само собой приложится.

Романов пил до самого вечера, до того момента, когда и в помещении, и на улице стало одинаково темно. Убедившись в том, что освещение, куда ни погляди – хоть за окно на улицу, хоть за дверь в туалет, – тусклое, троекратно расцеловался с барменшей Таней, к тому времени тоже не совсем трезвой, и отправился домой пешком.

От горя, которое испытал при известии о смерти Нины, не осталось и следа. Стыдясь хорошего настроения, появившегося сразу после того, как выплакал слезы, Романов пытался отыскать в своей душе хотя бы каплю скорби и жалости к женщине, ставшей ему в последние дни родной и близкой. Однако, как ни старался, как ни скреб по сусекам – ни скорби, ни жалости в душе не было. А было море вины. За то, что он пьян, а она уже никогда не выпьет, за то, что он – мужчина в самом соку – жив, здоров, а она, та, которая помогла ему стать мужчиной, не жива и, если верить барменше Тане, редко когда была здорова.

Напевая строчку из песенки на стихи Поля Элюара «Я живой», Романов подошел к дому. У детской площадки, метрах в тридцати от своего подъезда, обернулся на сонный вороний крик и заметил приткнувшуюся к основанию высокой детской горки красную «Ауди», из выхлопной трубы которой клубился серый дымок. Обрадовавшись возможной встрече с розовощеким, он заплетающимся шагом подошел к автомобилю и постучал согнутым пальцем по передней левой дверке.

Тонированное стекло медленно опустилось. Романов нагнулся и увидел перед собой немолодого человека с лицом, испещренным глубокими морщинами.

Настроение у Романова упало. Стараясь как можно внятнее проговаривать каждое слово, он извинился за доставленное беспокойство и объяснил, что надеялся увидеть за рулем «Ауди» знакомого господина по фамилии Максимов.

– А может, и не Максимов, может, его как-то по-другому зовут. Впрочем, вы его все равно не знаете… В общем, прошу еще раз меня извинить. Я тут немного выпил и… И если вы не возражаете, я пойду. Хорошо?

Испугано посмотрев на Романова, человек с лицом, испещренным глубокими морщинами, обернулся и что-то сказал вполголоса тому, кто сидел у него за спиной.

Через секунду задняя дверца открылась, а еще через две из машины с криком восторга выскочил розовощекий. Радостный, ироничный, с заспанным лицом, он выглядел точь-в-точь таким, каким его запомнил Романов на сцене драматического театра в роли писателя Бориса Тригорина.

– Василий Сергеевич! – воскликнул он, раскрывая объятья. – Вы ли это? Глазам своим не верю! Нет, ну надо же, где нам опять довелось встретиться! Офигеть!

Романову не понравился тон, каким розовощекий разговаривал с ним. Он показался чересчур фамильярным, а главное, неуместно-радостным для данного времени суток. Вокруг – ночь, темень, рядом под фонарем, готовым угаснуть от старческого бессилия, стояла какая-то несуразная детская горка, а тут, откуда ни возьмись, заспанный Тригорин со своим:

– Как я рад вас видеть!

«А чему это Тригорин, собственно, рад?» – подумал Романов.

И решил выяснить.

– Чему вы так радуетесь, Борис Алексеевич? – спросил его. – Можно узнать?

– Простите? – застыл с распростертыми объятиями розовощекий.

– Тому, как вы поступили с Ниной? Да? Вы этому радуетесь?

Розовощекий недоуменно переглянулся с водителем «Ауди». Спросил, что он, Василий Сергеевич, имеет в виду.

– Я имею в виду прежде всего вас, ну и конечно, Нину – порядочную девушку!

– Вы считаете Нину Романову порядочной девушкой? – еще шире развел руками розовощекий. – Ну, знаете ли…

– Я говорю не о Нине Романовой – при чем здесь вообще Романова? – я говорю о Нине Заречной! Это ж вы ее соблазнили? Вы ее бросили? Так как вам не стыдно, Борис Алексеевич? Ай-яй-яй! А еще писатель! Интеллектуал! Зачем, скажите, вам эта глупенькая актриса? Или вы, как всякий интеллектуал, содержание предпочитаете форме только в искусстве, а в реальной жизни форма для вас, – при слове «форма» Романов, повторяя изгиб женского тела, провел волнообразно руками сверху вниз, – особенно если эта форма новая, молодая, гораздо важнее внутреннего содержания?

Поняв, в чем дело, водитель «Ауди» хитро подмигнул розовощекому. Тот обнял Романова за талию и, извинившись за то, что так нехорошо вышло с Ниной Заречной, с ее дружком Константином Треплевым и вообще со всеми, для кого не нашел места в жизни Антон Павлович Чехов, открыл заднюю дверцу автомобиля.

Романов первым влез в салон. Увидев перед собой человека в маске птицы с черным кривым клювом, ахнул и с рыданием бросился ему на шею.

– Какая милая пташка! – всхлипнул он. – Совсем как та, что мне когда-то подарила маменька на Новый год. Дай я тебя, пташечка моя хорошая, расцелую.

Смачно поцеловав маску сначала в одну, потом в другую щеку, еще раз протяжно всхлипнул и, закрыв глаза, повалился на сиденье.

– Володя, что с ним? – из-под маски глухо спросила обцелованная пташка.

Розовощекий пожал плечами. Заглянул Романову в лицо и, услышав тихое сопение, усмехнулся.

– Уснул, – сказал он. – Жалко, что не сдох, пьянь…