Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

* * *

Сквозь сон, выветрившийся из головы ровно через секунду после того, как открылись глаза, Романов услышал, как кто-то произнес его фамилию. Он огляделся, пытаясь определить, откуда донесся голос, – повернул глаза направо, налево, вверх. Увидев над собой без единой трещинки чистый потолок, под собой грязный половик, медленно встал. Потянулся и, разминая затекшую шею, повел головой из стороны в сторону.

В висках тут же застучало. Колени задрожали, как от страха перед плясками вприсядку, а сердце, подобно попавшей в ивовый садок крупной рыбы, забилось о прутья ребер так, что все другие проблемы со здоровьем вмиг отошли на второй план.

– Ну, наконец-то! – раздался голос, который Романов услышал перед тем, как открыть глаза. – Подсудимый, кажется, проснулся. Какое счастье… Ну что, господа? Начнем суд? Все готовы?

– Все! – раздался нестройный хор из трех голосов.

– Хорошо. Господин обвинитель, вам слово… А вы, подсудимый, сядьте!

Романов опустил глаза. Увидев под ногами табурет, сел за длинный, узкий, покрытый зеленой скатертью стол. Поморгал ресницами и принялся разглядывать комнату, в которой находился.

Прямо перед ним, в трех-четырех метрах, восседал за зеленым столом человек в маске совы. Его плечи и грудь покрывала черная мантия, голову – напудренный парик. В руках он держал деревянный молоток. По бокам от него сидели два человека: один – справа – в маске обезьяны, другой – слева – медведя. Оба также были в париках и в мантиях – обезьяна в мантии желтого цвета, сидящий напротив нее медведь – фиолетового. За спиной Романова стоял, широко расставив ноги, палач в белом балахоне до пят. Его голову покрывал конусообразный колпак с узкими прорезями для глаз и рта. В руках он держал секиру с длинной рукоятью.

Все, кроме палача, о чем-то оживленно перешептывались.

Выслушав обезьяну, сова согласно кивнула. Выпрямилась и, оглядев присутствующих, ударила молотком по черной дощечке на столе.

– Все! Тихо! – приказала она. – Суд идет!

В скудно освещенной свечами комнате, наглухо задрапированной темными гобеленами, воцарилась тишина. Лишь язычки пламени испуганно качнулись в разные стороны, но и они, казалось, быстро успокоились под взглядом совы.

– Прошу вас!

Сова ткнула молотком в сторону медведя. После чего откинулась на спинку высокого кресла и приготовилась слушать.

Медведь встал. Прокашлялся в кулак и, стараясь говорить как можно торжественнее, обратился к сове:

– Ваша честь! Сегодня мы судим не человека. Не поэта судим мы…

Услышав эти слова, обезьяна вскочила с места. Закричала мужским голосом, что протестует – прежде чем засудить Романова-человека за то, что тот сделал, нужно засудить Романова-поэта за то, что тот, бездарь, написал.

– Послушайте, ваша честь, его вирши и вы сами поймете, о чем я!

Она высоко подняла голову и, размахивая рукой из стороны в сторону, громко процитировала:

– «Ты всем моим словам не верь и никому не верь, как мне…» Как вам это нравится, а? Или вот еще, пророческое… «Что теперь винить века, нравы правящего света? Видно, просто коротка жизнь российского поэта!..» Символично, не правда ли?

Обезьяна хотела прочесть еще что-то. Потом подумала, что не стоит испытывать терпение суда, и, театрально поклонившись сначала сове, потом палачу с медведем, села на место. И тут же добавила, что судить и казнить Романова надо прежде всего за то, а не за это.

– Ведь если судить и казнить за это, то когда ж судить и казнить за то?

Внимательно выслушав обезьяну, сова ударила молотком по черной дощечке на столе. Сказала, что еще одна подобная выходка – и защищать Романова станет некому.

– Надеюсь, господин адвокат, вы меня хорошо поняли?

– Так точно! – снова вскочила со своего места обезьяна. – Я, ваша честь, вас хорошо поняла, и я с вами, ваша честь, полностью согласна. Пусть будет так!

Сова снова ткнула молотком в сторону медведя.

– Продолжайте, господин обвинитель, мы вас слушаем.

– Спасибо, ваша честь! – ответил медведь. – Итак, господа, сегодня мы судим не человека. Не поэта судим мы, а явление, имя которому каждый из вас может придумать себе сам. Лично я придумать ничего не смог и по этой причине никак его не назвал… Впрочем, сказать я хотел о другом, о своем, о прокурорском, а именно… Если преступление, господа, стало явлением в нашем обществе – а оно им стало! – если оно нашло отклик в душах людей – а оно нашло! – значит, это преступление отвечало чаянью общества и его насущным потребностям, таким как вино, хлеб, зрелище, секс. А раз так, господа, то мы не можем не обратить на него своего высокого внимания и не отблагодарить совершившего его преступника какой-нибудь особо изощренной казнью.

– А общество осталось довольным наказаниями, какие мы вынесли остальным осужденным? – перебила сова.

– О да, ваша честь! – ответил медведь. – Оно пребывает в полном восторге.

– Что говорят?

– Они говорят, ваша честь, что так им и надо! Правда, есть тут одна закавыка, как некогда выразился один наш сладкоголосый подсудимый после оглашения смертного приговора…

В этом месте медведь замялся. Подбирая слова, пощелкал в воздухе пальцами и сказал, что обществу не совсем понравилась некоторая непоследовательность в действиях высшего суда.

– Понимаете, ваша честь! В городе за последние годы развелось столько всяких ворюг, взяточников, проституток, что оно не понимает, почему одних мы оставили без своего высокого внимания, а других приговорили к заслуженной каре? Как, например, того же Ребко – очень страшного преступника, или Кудрявцева, или Грушину с Дзержинской…

– Или Романова с Лемтюговым и Третьяковым, – ехидно подсказала обезьяна.

– Да-да, или Романова, – согласился медведь. – Который хоть и потрафил народу тем, что показал, как надо красиво прожигать жизнь, и даже какое-то время олицетворял собой явление, название которого я еще не придумал, но делал это так смачно, чертяка, что мне от зависти не терпится приговорить его к какой-нибудь особо мучительной казни.

– А мне не терпится его мучительно казнить, – пробасил из-за спины Романова палач.

– А мне – объявить протест! – крикнула обезьяна. – По причине того, что вердикт суда, который вашей честью не был официально вынесен, был заранее оглашен обвинителем!

Сова снова стукнула молотком по черной дощечке на столе.

– Протест принят. Обвинитель превысил свои полномочия и будет выдворен из зала суда.

Все, кто находился в зале, с немым удивлением уставились на сову.

– Я имею в виду в следующий раз, – добавила та. – Не сейчас, господа, в следующий.

Романов смотрел на то, что происходило у него на глазах, и не мог сообразить, что это. Сон? Бред? Комедия? Фарс?

«Театр! – решил он. – Все это театр абсурда. Декорация,