Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

точнее – не сам человек, а его утверждение, будто смерть людей из списка Всевидящего – дело рук его шайки. Романов напрягся, пытаясь понять, что это значит, однако сосредоточиться ни на одной мысли не мог – в голове постоянно шумело, а в комнате, заглушая тиканье часов и стук капель из неплотно закрытого крана, набирал силу знакомый звук.

Тревожный, стонущий и стенающий, он ледяным облаком медленно прокатился от одного угла до другого, потом вернулся и прокатился от угла до угла еще раз.

Романов ни живой ни мертвый стоял, вцепившись в край раковины. Проследив взглядом за его движением, он чуть не лишился рассудка, когда на расстоянии вытянутой руки внезапно заметил перед собой издающее тяжелое дыхание полупрозрачное существо. Существо колыхалось рваной простыней на ледяном ветру и постоянно меняло форму.

Романов в ужасе закрыл глаза и заткнул ладонями уши.

Звук вскоре умолк.

Подождав какое-то время, Романов осторожно приоткрыл веки. Увидел большее грязное пятно на неровно освещенной поверхности стены в том месте, где привиделось полупрозрачное существо, и в изнеможении опустился на стул.

Перед его глазами оказались круглые часы. Не обращая внимания на то, что творилось вокруг, они старательно отстукивали время и, как показалось Романову, без устали повторяли слово за словом одну и ту же фразу: «Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума… Тик-так…»

– Я просто устал, – ответил Романов. – Причем тик, то есть так сильно, что мне в таком состоянии ничего не стоило обмануться.

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…»

– Нет-нет, я в порядке. Это всего лишь тень на стене… Я просто ошибся…

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…»

– Это только тень… это понятно…

«Тик-так, так сходят с ума…»

– Мне непонятно другое…

«Тик-так, так сходят с ума…»

– Они утверждают, что убили семерых…

«Тик-так, так сходят с ума…»

– И семеро да, действительно умерли…

«Тик-так, так сходят с ума…»

– Но своей смертью…

«Тик-так…»

– И еще они утверждают, что меня сегодня тоже убьют…

Романову послышалось, будто часы с «тик-так» перешли на «так-так».

– Но это совсем не так-так! – горячо возразил он. – Меня не убьют! До сих пор никто никого не казнил и вены никто никому не вскрывал – все семеро умерли сами!

«Так-так…»

– И все же они умерли… да… так…

«Так-так…»

– Или их все-таки убили?..

«Так-так…»

– Казнили…

«Так-так…»

– Вскрыли вены…

«Так-так…»

– Так-так…

Романов встал.

Пять шагов вперед, пять шагов назад, пять шагов влево, пять вправо…

Он подошел к окну, поднял голову и стал наблюдать за тем, как из-за решеток лился скудный, холодный, как источавший его апрельское солнце, утренний свет. Подумал: если б у него сейчас была с собой краска, он бы выкрасил стену с пола до потолка и стал смотреть, как она сохнет, – наверняка это было бы куда увлекательней, чем наблюдать за тем, что в данную минуту наблюдал он.

«Зачем меня приговорили к казни? Какая нелепость. Ведь я не могу умереть! То есть, конечно, могу, но только не здесь, не сейчас, не через восемь с половиной часов, а когда-нибудь потом… потом… не сейчас…»

Обернувшись, Романов посмотрел на часы. Короткая толстая стрелка подобралась к цифре десять, а длинная тонкая опустилась до цифры шесть.

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…»

Романов подумал: как неестественно быстро бегут эти часы с олимпийской символикой. Почти как его жизнь.

«Давно ли проходила Олимпиада? А столько событий произошло за это время».

Шагая по комнате – пять шагов вперед, пять шагов назад, пять шагов влево, пять вправо, – он принялся вспоминать: где был, когда проходили Игры в Москве, чем занимался в то время и чем занимался потом, когда они закончились. Перебирая мельчайшие подробности прожитой жизни, дошел до момента выхода в «Губернских ведомостях» статьи Всевидящего со списком худших людей года и, снова посмотрев на часы, удивился – он перебрал в своей памяти события длиной почти в тридцать лет, а тонкая стрелка прошла путь всего-навсего в десять минут.

«Неужели со мной уже происходит то, что происходит с людьми перед смертью, когда они наделяются способностью окинуть прожитую жизнь одним взглядом? Но этого не может быть! Я не умру! Я не могу умереть! Здесь никто никого не умертвлял и не убивал! Никто! Никого!»

Обхватив голову руками, Романов сел на стул перед часами. Посмотрел, как длинная, тощая, похожая на палача стрелка тихой сапой подбиралась к стрелке, такой же короткой, как сорокачетырехлетняя жизнь приговоренного к казни человека, и твердо прошептал:

– Здесь никто никого не убивал… Никто… Никого…

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…» – бесстрастно ответили часы.

Романов решил успокоиться и привести мысли в порядок. Он откинулся на спинку стула и, закрыв глаза, подумал о том, что казнь, к которой его приговорила сова, скорее всего, носит ритуальный характер.

«Так у нас, в России, уже казнили. Достоевского, например».

Он подумал было о том, что после гражданской казни Достоевского отправили на каторгу, а Ребко вместе с остальными – в морг, но тут же отогнал от себя эту мысль.

«Здесь никто никого не убивал. Запомни это. Никто и никого».

Романову вдруг вспомнился сын Игорь. То, как он родился. Как, подрастая, становился похожим на него и на Элеонору, причем чем дальше, тем больше на него, чем на Элеонору. Еще ему вспомнилось, как Элеонора когда-то давным-давно ушла от него. И то, к кому ушла. И почему.

Только теперь ему стало понятно, почему она ушла. Не потому, что любила-любила и вдруг разлюбила, и не потому, что выходила замуж за одного человека, а жить пришлось с другим…

«А потому, что я – в то время слабый и нищий – был ее недостоин. И еще потому, что, предпочтя меня – слабого и нищего – другому – богатому и сильному, – она тем самым стала недостойна меня и достойна того, другого… Все в этом мире взаимосвязано и предельно просто. Вот только непонятно: почему время теперь движется так быстро?»

Сощурив глаза, он пристально вгляделся в часы. Короткая стрелка с видом запыхавшейся толстушки из последних сил тащилась в гору к защитному частоколу из двух единиц, в то время как длинная, поджарая, похожая на обезумевшего от вожделения доходягу, мчалась за ней во весь опор. Без шести минут одиннадцать стрелка-доходяга нагнала стрелку-толстушку, навалилась на нее и удерживала под собой ровно шестьдесят секунд. Через шестьдесят секунд, утолив вожделение, побежала как ни в чем