Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

себя. Открыл глаза, посмотрел, как удаляется красный «Ауди» по дороге, проходящей мимо дома, в котором он жил, и сделал попытку привстать. Попытка не удалась, но то, что удалось пошевелить руками, его слегка взбодрило.

Собравшись с силами, он перевернулся на живот. По замерзшей к ночи грязи отполз подальше от черных, пугающих кустов поближе к пятну желтого света ночного фонаря и встал на четвереньки.

– Сергеич! – вдруг услышал за спиной знакомый голос. – Это ты ль? А ну-ка, оборотись! Точно, ты! Ого! Да ты, как я погляжу, надрался? Счастливый человек!

Перед Романовым предстал сосед Гриша, одетый в стеганые рабочие штаны и телогрейку, из-под ворота которой выглядывала тельняшка. Поднял валявшуюся чуть поодаль шапку из черной норки, отряхнул и водрузил на голову Романова.

– Это где ж тебя так угостили? Поделись. В другой раз, может, вместе сходим.

– Меня не угостили, – почти не размыкая губ, прошептал Романов. – У меня голова…

– Чего голова? Ушиб?

– Болит…

Почувствовав неладное, Гриша замер.

– Тебя что, кондрашка хватила? Ну, тогда ты это, тогда… лежи, браток, не двигайся, я сейчас за Веркой сгоняю – она у меня в этих делах спец, мигом поможет. Я быстро!

– Погоди.

Гриша обернулся.

– Что?

– Посмотри… что с запястьями?

Гриша наклонился над Романовым. Задернул рукава дубленки и внимательно, насколько это было возможно, осмотрел руки.

– А что с запястьями? Тощие, конечно, а так вроде ничего, двести с горкой, думаю, удержат, не разольют.

– Порезаны?

– Где? Не вижу.

– Нет?

– Нет.

– Странно… Ладно, иди, мне что-то нехорошо.

– Ага. Я сейчас. Мигом!

Не прошло и десяти минут, как Гриша вернулся в сопровождении жены Веры – высокой дородной женщины, одетой в цигейковую шубу и серый пуховой платок.

Осмотрев Романова и задав несколько вопросов о самочувствии, на которые тот старался отвечать как можно внятнее, она приказала мужу поднять его с холодной земли и отвести домой.

– А я пойду скорую вызову.

– Что с ним? – спросил Гриша, беря Романова под мышки.

– Похоже на инсульт.

– Надо же. А я подумал, он того… надрался.

– Надрался! Только и думаешь об том, как бы надраться!

– Не, Вер, я сейчас о Сергеиче думаю. Это ж я его нашел. Если б не я… Слушай! А он жить-то будет?

Постучав костяшками пальцев себя по лбу, Вера спросила мужа: он вообще соображает, что говорит?

– Я тебе что сказала: он раненный в сердце? Я вроде по-русски выразилась: инсульт! К тому ж, судя по всему, несильный… Видал, как лопочет?

– Видал… А как он лопочет?

– Бодро. Почти как нормальный.

– Ну, ты удивила, мать! Да он, если хочешь знать, языком молоть способен в любом состоянии! Уж я-то, поверь, знаю, про что говорю – пил с ним!

Осторожно, стараясь не делать резких движений, Гриша поднял Романова на ноги. Подлез плечом под руку, обхватил за талию и неторопливо повел к подъезду дома, до которого было не больше ста шагов. Завел в квартиру на четвертом этаже, положил на диван и укрыл пледом.

Врач скорой помощи подтвердил диагноз Веры – инсульт. Сделав укол и написав на бумажке название необходимых лекарств, он велел утром позвонить в поликлинику дежурному врачу и удалился.

«Ну и ладно, – подумал Романов, косясь в сторону захлопнувшейся за малообщительным врачом двери. – Главное, я жив и без его не очень-то скорой помощи… А значит, буду жить теперь долго и счастливо. Сто лет».

* * *

Выздоравливал Романов быстро. Через три дня он мог набирать номера на телефоне, через неделю – самостоятельно вставать с дивана, через две – ходить по комнате, через три – готовить себе еду, есть, пить, радоваться жизни.

Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким счастливым. Каждая прожитая минута наполняла его детской радостью, каждый миг казался предвестником праздника, которому не будет конца, и только беспокойная мысль о том, что был похищен, судим и приговорен к казни, омрачала безоблачное настроение.

«Кем похищен? За что приговорен? Почему помилован? Как казнены семеро других из “списка восьми”, если они умерли, по уверениям врачей, в результате естественных причин? Или человек в маске совы солгал, уверяя, что они казнены, тогда как тоже помилованы? Но почему в таком случае они все-таки умерли один за другим?»

Вопросов, которые себе задавал Романов, было много, ответов – ни одного.

Зато ему теперь известно имя человека, который был в курсе событий. Осталось только выяснить: действительно ли окажется, что Владимир Максимов и розовощекий похититель из «Ауди» – одно лицо, тогде найти ответы на волнующие вопросы, возможно, не составит большого труда.

– Если же не одно лицо, – поглядев на будильник, вздохнул Романов, – то волнующие вопросы останутся без ответов.

До начала спектакля в Русском драматическом театре осталось менее часа.

С грустью подумав о брошенной на привокзальной автостоянке «Нексии», он снял с телефона трубку, набрал номер и, получая огромное наслаждение оттого, что может почти не дрожащим пальцем попасть с первого раза в малюсенькие кнопки, вызвал такси.

В театре шел премьерный показ «Десяти негритят» Агаты Кристи. Увидев длинную очередь у кассы, Романов позвонил своему очень старому и по этой причине не очень близкому приятелю Игорю Самородову – художественному руководителю театра – и попросил контрамарку.

Вместо контрамарки Самородов прислал администратора – высокую девушку в синей, как у билетеров, униформе. Девушка провела его в фойе театра и, попросив несколько минут подождать у входа в зрительный зал, отправилась за стулом.

В этот момент из двери с надписью «Посторонним вход воспрещен» вышла большая группа людей во главе с губернатором области Егором Ильичом Ревой.

Крупный, одетый в светлую тройку с черным галстуком в желтую полоску, он выглядел весьма довольным – смеялся, оживленно размахивал руками и что-то не переставая говорил немолодой женщине в темно-зеленом брючном костюме. Женщина внимательно слушала его и тут же переводила на немецкий язык шагающему рядом господину в тонких очках. Господин в тонких очках улыбался кончиками губ и согласно кивал. За их спинами в толпе свиты шагал Самородов – невысокий мужчина с живыми глазами лет сорока – сорока пяти. Проходя мимо Романова, он молча пожал ему руку.

Губернатор обернулся. Увидев, что Самородов здоровается с незнакомым человеком, спросил, кто это:

– Где я его уже, кажется, видел?

Улыбнувшись во весь рот, Самородов извинился за то, что не успел представить своего старого товарища, известного поэта Василия Сергеевича Романова – лауреата многочисленных литературных премий.

– Романова? – переспросил Рева.

Это имя было ему известно. Порывшись в памяти, он вспомнил, что поэт с подобной фамилией был