Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Обвиняемые! Что вы можете сказать в свое оправдание?

Извинившись перед губернатором, Романов спешно покинул ложу. На ходу придумывая обвинительную речь, вышел в фойе, сделал несколько решительных шагов по направлению к двери с надписью «Посторонним вход воспрещен» и вдруг поймал себя на мысли о том, что обвинять их, в сущности, не в чем.

«Что я им инкриминирую? Мое похищение? А как я докажу, что это сделали они? Незаконное задержание? Издевательство над личностью?»

Романов подумал, что на самом деле издевательство над личностью – это когда личность точно знает того, чего не знают другие, а доказать не может.

Походив по фойе театра, Романов вернулся в ложу. Извинился перед губернатором за беспокойство и сел на место.

– У нас тут такие дела творятся – кошмар! – наклонив голову к его уху, прошептал Рева. – Оказывается, голос исходил из граммофона, что стоит в соседней комнате. Похоже на то, что он, этот голос, не ошибся – все они убийцы… Куда ходил-то?

– Мне не вполне ясно, – сказал судья Уоргрейв – полный немолодой мужчина с лицом записного брюзги, – зачем нашему анонимному хозяину понадобилось собирать нас здесь. По-моему, этот человек, кто бы он ни был, не может считаться нормальным в общепринятом смысле этого слова. Более того, он представляется мне опасным. Мне кажется, нам лучше всего как можно скорее уехать отсюда…

– Подумать, Егор Ильич, кое о чем надо было, – шепотом ответил Романов.

– О чем?

Вместо ответа Романов попросил совета: что делать, если преступники есть, а доказательств их вины нет.

Решив, что речь идет о преступниках из спектакля, губернатор пренебрежительно махнул рукой, дескать, нашел о чем думать, и посоветовал зря не волноваться – не сейчас, так после убийцы будут обязательно наказаны.

– Вы считаете, это неизбежно? – спросил Романов.

– Конечно.

– В таком случае, – вставая с места, сказал судья Уоргрейв, – нам следует уехать завтра же, едва появится Нарракотт со своей лодкой.

Все согласились, кроме Энтони Марстона. Взяв со стола бокал с виски, он подошел к открытому окну и, задумчиво глядя в морскую даль, сказал, что не может просто так взять да покинуть Негритянский остров.

– Как-никак я спортсмэн. Не могу же я уехать, не разгадав эту тайну… Да, ничего не скажешь, захватывающая история – ничуть не хуже какого-нибудь детективного романа.

– А вот в мои годы, – вздохнул судья, – такие тайны уже не захватывают.

Вальяжной походкой человека, который еще не знает, чем займется в следующую минуту, Марстон отошел от окна.

– Вы, юристы, смотрите на преступления с узкопрофессиональной точки зрения, – сказал он, небрежно ткнув указательным пальцем в сторону судьи Уоргрейва. – А я люблю преступления и… и хочу выпить за них!

С этими словами он пригубил виски. Тут же поперхнулся и, выронив бокал из рук, с выпученными глазами повалился на пол.

– Ну вот, – сложив ладони на животе, довольным голосом произнес губернатор. – Я же говорил: всем преступникам когда-нибудь да воздастся по уголовным делам их.

Романов тоже так считал. Единственное, что его смущало – раннее убийство Энтони Марстона.

«Вдруг Максимов каким-то образом уже узнал о моем появлении? Что он подумает? То, что я пришел неспроста. А значит… А значит, при первом удобном случае сбежит, тем более что героя, которого он играл, убили и у него есть полное право покинуть театр».

– Ну как? – толкнув локтем в бок, спросил Рева. – Нравится? По-моему, отличный спектакль.

Романов буркнул: нравится. И добавил: будь в жизни так, как в спектакле, и жизнь, и спектакль нравились бы ему куда больше.

Косо посмотрев на него, губернатор хотел произнести в ответ какую-нибудь колкость, но вовремя вспомнил, что Романов причастен к гибели его бывшего конкурента, а стало быть, в некотором роде преступника, и передумал. Хлопнул его по плечу и, улыбнувшись, сказал о том, что будь он, Василий, прокурором, цены б ему в базарный день не было.

Отойдя от первого шока, доктор Армстронг осмотрел тело Марстона. Обнюхал бокал с виски, бутылку, из которой оно было налито, и сообщил, что причиной смерти предположительно является отравление каким-то цианидом, скорее всего, цианистым калием.

– Вы считаете, это самоубийство? – спросил Блор. – Очень сомнительно.

С Блором согласилась Вера Клейторн, заявившая о том, что жизнелюб Энтони ни при каких обстоятельствах не мог покончить с собой.

– У кого есть другая гипотеза? – спросил судья Уоргрейв.

Все покачали головами – других гипотез ни у кого не было.

Посмотрев на наручные часы, Эмили Брент – старуха в длинном, до пят, черном платье, предложила идти спать.

– Уже поздно, – сказала она.

– Да, мисс Брент права, – поддержал ее судья. – Всем нам надо хорошенько отдохнуть.

Никто не возражал. Все встали со своих мест и чинно потянулись в сторону двери, ведущей к лестнице.

На этом первый акт закончился. Занавес опустился, и в зрительном зале зажегся свет.

Первым поднялся губернатор. Выпятив и без того большой живот, поправил пряжку ремня, подтянул брюки и сказал, что пришло наконец время проявить истинно русское гостеприимство – угостить немецкого гостя французским коньяком.

Женщина в брючном костюме перевела эти слова Мангольдеру. В глазах Мангольдера мелькнул испуг.

– Чуть-чуть! – усмехнулся губернатор, показывая большим и указательным пальцами, что значит его чуть-чуть. – Грамм эдак по сто, не больше.

В антракте гостей ждал накрытый стол. Все выпили понемножку – три по пятьдесят, обсудили игру актеров и, единодушно согласившись с мнением губернатора, заявившего о том, что с такой труппой не стыдно показаться где-нибудь в Москве или даже Европе, с приятно щекочущим чувством причастности к высокому искусству отправились досматривать спектакль.

Обсуждение игры актеров несколько затянулось. К тому времени, когда губернатор со свитой вернулись в ложу, зрители уже сидели на своих местах и, негромко переговариваясь, отчего в зале стоял ровный гул, ждали начала второго акта.

Начало второго акта ознаменовалось ударом гонга.

Филипп Ломбард – среднего роста коренастый мужчина с безостановочно бегающими глазами – стоял, нервно пощипывая усики, на балконе рядом с Верой Клейторн и Уильямом Блором.

– Зовут завтракать, – сказал он. – Весьма кстати, я уже проголодался.

Он развернулся и вошел в столовую, где находились генерал Макартур, судья Уоргрейв, доктор Армстронг, Эмили Брент и дворецкий Роджерс.

Поставив блюдо с яичницей и беконом на стол, Роджерс молча вышел.

– У него сегодня совершенно больной вид, – заметила мисс Брент.

Доктор Армстронг многозначительно кашлянул. Подождал, когда все обратят на него внимание, и попросил присутствующих отнестись к дворецкому со снисхождением.

– Э-э-э… Роджерсу пришлось готовить завтрак одному, поскольку мисс Роджерс…