Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Лауреата, говоришь? Это хорошо. В смысле, хорошо, что хоть поэтами у нас есть чем гордиться.

Обратившись к немолодой женщине в брючном костюме, сказал, что его область богата не только квалифицированными рабочими кадрами, но и сугубо творческими людьми.

Та тотчас перевела эти слова господину в очках.

– Вот, например, – Рева протянул руку в сторону Романова, – наш крупный поэт. Вскормлен, так сказать, местной традицией великой русской культуры. Силища в словах неимоверная! Так сказать, Илья Муромец отечественной поэзии. Не глядите, господа, что он хилый и кашляет. Придет время, и наши дети будут его чтить, читать и перечитывать. Даже по-немецки.

Не дожидаясь, когда женщина в брючном костюме переведет эти слова, взял Романова за локоть и подтянул к господину в очках:

– Знакомьтесь. Поэт Василий Романов. А это президент фирмы «Даймлер-Крайслер» господин, или, как у них там выражаются, хер Клаус Мангольдер. Клаус – наш немецкий друг и инвестор… Видишь, как оно, Василий, вышло – повернувшись всем телом к Романову, губернатор понизил голос, – его отец, может, в войну моего деда укокошил, а этот хер другом мне теперь стал, деньги обещался дать. За деда, наверно.

Приказав женщине в деловом костюме не переводить последние слова и вообще не подслушивать, о чем между собой говорят русские люди, губернатор жестом предложил мужчинам поздороваться.

Господин Мангольдер и поэт Романов улыбнулись так, словно давно наслышаны друг о друге, а не встречались раньше на международном экономическом форуме в Давосе или на литературных чтениях в Сростках исключительно по причине вечной занятости, и скрепили знакомство вежливым рукопожатием.

– Ну а теперь пойдемте, господа хорошие, в зал. А то артисты уж, наверно, заждались.

Махнув Романову рукой, дескать, следуй за мной, Рева развернулся и, не оборачиваясь, направился дальше.

В центральной ложе, куда их ввел хозяин театра – Игорь Самородов, было четыре ряда кресел. Губернатор выбрал место в середине первого. Слева от себя посадил Клауса Мангольдера, справа – ближе к проходу – Василия Романова. Переводчице велел сесть на второй ряд за спиной немца.

– Начинайте! – ни на кого не глядя, махнул рукой куда-то вбок. – Мы готовы.

Самородов согласно кивнул и вышел.

Минуты через три в зале погас свет. Шум стих. Раздалась мрачная, тревожная музыка.

Спектакль начался со сцены в столовой. Действующие лица – шесть мужчин различного возраста и две женщины – молодая и пожилая – сидели за большим заставленным едой с напитками столом. Перед ними в ближнем углу находился другой, маленький и круглый стол с десятью фарфоровыми фигурками негритят на стеклянной подставке. Из гостиной выходило одно настежь распахнутое окно, за которым проглядывало темно-зеленое море, и три двери: первая – на лестницу, вторая – рядом с камином в соседнюю комнату и третья, стеклянная, на балкон.

Одно из действующих лиц – мужчина средних лет с короткой прической встал с места. Небрежно отряхнул брюки от невидимых соринок и вальяжной походкой скучающего человека подошел к маленькому круглому столу.

Увидев его, Романов напрягся. Это был тот, ради кого он приехал, – артист, игравший писателя Тригорина в спектакле «Чайка».

– Правда, занятные фигурки? – сказал он, обращаясь к молодой женщине.

– Интересно, сколько их здесь, Тони? – откликнулась та. – Десять?

– Да, десять.

– Какие смешные… Да это же десять негритят из считалки! У меня в комнате висит ее текст в рамке над камином. Вот послушайте, я с детства помню… «Десять негритят отправились обедать, один вдруг поперхнулся, и их осталось девять. Девять негритят, поев, клевали носом. Один не смог проснуться…»

Пока молодая женщина – Вера Клейторн – пересказывала считалку, Романов попросил у сидящего за его спиной человека из охраны губернатора театральную программку. Развернул ее и сразу нашел то, что искал, – фамилию Максимова в списке задействованных в спектакле актеров.

– «…Двое негритят легли на солнцепеке, один сгорел – другой живой, несчастный, одинокий. Последний негритенок взглянул на мир устало, он на суку повесился, и никого не стало».

Сощурив глаза, Романов вперился взглядом в фигуру актера Владимира Максимова, игравшего в спектакле роль плейбоя Энтони Марстона.

«Он или не он? Розовощекий это или нет?»

Он или не он, понять было трудно. Сразу после короткого диалога с Верой Клейторн Марстон отошел вглубь сцены к открытому окну и принялся рассматривать морской пейзаж, лишь изредка поворачиваясь в сторону зрителей.

На сцене тем временем появились новые персонажи – дворецкий Томас Роджерс с супругой, служанкой Этель. Поставив поднос на стол, Томас расставил чашки с блюдцами и, пока гости разбирали их, вышел в дверь, находящуюся рядом с камином.

Через минуту из-за двери раздался мужской голос. Зал вздрогнул. Голос был грозный, леденящий душу и, как показалось Романову, в чем-то схожий со звуком, что десять часов подряд сводил его с ума в плену.

Расстегнув воротник, удавом сдавивший горло, он закашлялся.

– Дамы и господа! – сказал голос. – Прошу тишины!

Находящиеся на сцене актеры, а также некоторые зрители, принявшие обращение на свой счет, затаили дыхание.

– Вам предъявляются следующие обвинения! Эдуард Джордж Армстронг! Вы ответственны за смерть Луизы Мэри Клиис, последовавшей четырнадцатого марта одна тысяча девятьсот двадцать пятого года… Эмили Каролина Брент! Вы виновны в смерти Беатрисы Тейлор, последовавшей пятого ноября одна тысяча девятьсот тридцать первого года… Уильям Генри Блор! Вы были причиной смерти Джеймса Стивена Ландора, последовавшей десятого октября одна тысяча девятьсот двадцать восьмого года… Вера Элизабет Клейторн! Одиннадцатого августа вы убили Сирила Огилви Хэмилтона…

При этих словах Энтони Марстон с интересом посмотрел на Веру, и у Романова появилась возможность разглядеть его.

«Да. Вроде это он, розовощекий».

– Филипп Ломбард! Вы в феврале одна тысяча девятьсот тридцать второго года обрекли на смерть двадцать человек из восточноафриканского племени…

«Или все-таки не он?»

– Джон Гордон Макартур! Вы четвертого февраля одна тысяча семнадцатого года…

Генерал Макартур с испуганным видом повернулся в сторону зрительного зала. Поймав его взгляд, Романов вздрогнул от неожиданности – актер был как две капли воды похож на человека, который четыре дня назад во время его похищения сидел за рулем красного «Ауди».

«Это же он! – захотелось крикнуть ему во весь голос. – Это точно он!»

Когда голос, рассказав, в чем обвиняется генерал, а обвинялся он в том, что сознательно послал на гибель молодого офицера – любовника своей жены, назвал имя следующего обвиняемого – Энтони Джеймса Марстона, Романов уже не сомневался: и этот и тот – те, кого он искал.

Романову захотелось немедленно встать, спуститься в зал, взобраться на сцену, схватить обоих