Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Романов встал с табурета. Повернувшись к палачу, спросил, где тут выход.

Палач промолчал.

– Не хочешь разговаривать со мной? Или не можешь? Ага! Видимо, ни один ответ не вписывается в канву вашей пьесы. Понимаю. Ладно, найду сам. Не проблема.

Романов с вызовом похлопал палача по плечу. Повернулся спиной и пошел прочь.

Не успел он сделать и двух шагов, как получил удар в спину обухом секиры.

Охнув, Романов упал лицом вниз. Через минуту-другую, ругаясь и постанывая, сел на колени. Коснулся лбом пола, переждал, когда под лопаткой стихнет боль, и осторожно встал.

И тут раздался странный звук. Тревожный, стонущий, он зародился где-то в дальнем от Романова углу комнаты и медленно двигался в его сторону, становясь с каждой секундой все тревожней и сильней. По телу Романова пробежали мурашки. Он попытался представить, кто или что могло издавать его, но не смог – в голову лезли какие-то испуганные мысли о неприкаянных душах людей, потом о самих людях, некогда побывавших здесь и, судя по звуку, не сумевших пережить то, что, возможно, предстоит пережить ему.

Сова ударила молотком по черной дощечке на столе.

Звук замер и пропал – так же неожиданно, как появился.

– Подсудимый Романов! Немедленно вернитесь на место! Предупреждаю: если подобное повторится, я прикажу надеть на вас наручники!

Романов ошеломленно молчал. То ли болезненный удар в спину заставил его со всей серьезностью отнестись к угрозам людей в масках, то ли звук из дальнего угла напугал до смерти, но у него в этот момент даже мысли не было о том, чтобы не подчиниться приказу. Он поискал глазами табуретку, на которой сидел, и, сделав два шага назад, вернулся на место.

– Господин обвинитель, у вас есть, что еще сказать суду? – спросила сова.

– Есть! – ответил медведь.

– Тогда продолжайте. Вам слово.

– Спасибо, ваша честь.

Медведь кашлянул в кулак. Сказал, что не оговорился, назвав проректора медицинского института Степана Ребко очень страшным преступником.

– Господа! Я, как всегда, скажу афористично… У нищего, господа, невозможно отобрать деньги – их у него нет! Распутную жену нельзя лишить чести – ее никогда у нее не было! У больного невозможно трансплантировать здоровье, а у старика отнять молодость! Но абсолютно у всех, господа, даже в минуты отчаянья, есть надежда на лучшее. И именно ее отбирал Ребко, когда на пушечный выстрел не подпускал к мединституту людей, не имевших денег на взятки. Но тем не менее я готов утверждать: преступление Ребко, которому мы справедливо вынесли смертный приговор, а наш палач привел в исполнение, ничто в сравнении с преступлением Романова. В сущности, вина Ребко заключалась лишь в том, что он воровал. Да, он воровал! Но делал это, заметьте, господа, честно! Всем известно, что руководство института до него брало взятки, при нем брало и после него, если не случится атомной войны, будет брать. А вот Романов – совсем другое дело. Он, ваша честь, привнес в наш патриархальный уклад новую заразу. Он показал людям не только то, как, будучи творческим человеком, можно смачно прожигать жизнь, не только то, что, смачно прожигая жизнь, можно оставаться творческим человеком, но и то, что творческий человек – прошу обратить на это особое внимание! – может быть доволен жизнью. Вот это, господа, уже никуда не годиться! Такого в России никогда не было и не должно быть!.. Нет, я, конечно, понимаю, что в этом виноваты прежде всего те, кто обязан следить за тем, чтобы жизнь творческого человека была постоянно невыносимой: я имею в виду жен, любовниц, критиков, – но все же главная вина лежит на нем самом… Ваша честь! Исходя из всего вышесказанного мной и нижедобавленного защитой, я требую для Романова смертного приговора. Он должен быть казнен! У меня все, ваша честь, я закончил. Спасибо за внимание.

Человек в маске медведя тряхнул головой, как бы говоря: я сделал все что мог, – и сел.

Сова поблагодарила обвинение за выступление и предоставила слово защите.

Человек в маске обезьяны встал.

И тут Романова снова охватил страх. Он почувствовал себя кроликом, оказавшимся в пасти удава. Вроде не все еще потеряно и есть надежда вырваться, стоит только сбросить с себя оцепенение и как следует поднатужиться. Но вот беда – стоило поднатужиться, пошевелиться, как его тут же с новой силой влекло в пасть, полную отчаянья и страхов.

– Ваша честь! – сказала обезьяна. – Вина моего подзащитного столь велика и очевидна, что ввести суд в заблуждение, как это обычно делают все адвокаты мира, в данном случае просто-напросто глупо. Нет, я, конечно, могла бы ради приличия обратиться, ваша честь, к вашей жалости, напомнить о том, что Романов – хронический поэт и что лекарств от болезни на этой стадии еще не изобрели, но зачем? Вы, ваша честь, извините, кушали вчера с обвинителем водочку, а меня не позвали, из чего любому дураку станет понятно, что сегодня вам на мои аргументы накласть как по большому, так и по маленькому счету. А я не дура – я адвокат. Поэтому я не буду просить простить его и спасти ему жизнь. Я буду просить вас помочь спасти душу моего подзащитного… Он виноват, ваша честь, он грешен, он еретик. Но душа его бессмертна и должна быть очищена от скверны. Так помогите же ей. Прошу вас!

Выйдя из-за стола, обезьяна протянула руки к сове и рухнула на колени.

– Всем, что у меня в жизни есть святого, молю вас! – возопила она. – Заклинаю! Смилостивитесь, ваша честь! Помогите!

– Чем же помочь ей? – пожала плечами сова. – Я, признаться, даже не знаю.

– Аутодафе, ваша честь! Приговорите к сожжению для его же счастья и благополучия! Только огонь сможет очистить душу моего подзащитного! Только огонь сделает ее такой, какой она была, когда вселилась в его грешное тело, светлой и чистой, аки слеза безвинного ребенка!

Медведь вскочил со своего места. Закричал, что обвинение протестует.

– Ваша честь! Вина других, ранее приговоренных нами к казни, была не так велика и столь очевидна в сравнении с виной подсудимого Романова, но их, заметьте, мы не сжигали на кострах! Так за что, спрашивается, ему такая честь? Я категорически против!

– Будьте милосердны! – продолжала вопить обезьяна. – Сожгите тело, спасите душу!

– Я против! – стоял на своем медведь.

– И тогда всем нам за это благое дело воздастся на том и на этом свете!

– Я все равно против!

Романов почувствовал, как страх заглатывает