Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Несколько лет назад он пообещал убить зятя, если тот, скотина, еще раз поднимет руку на его кровиночку. Зять то ли специально, то ли по недомыслию руку поднял и был в тот же день крепко бит. Бит – не убит, но с той поры дочь перестала к нему ходить и приглашать в гости. Виктор пытался наладить отношения с ней и с зятем, однако, ничего не добившись, отстал от них, мотивируя свое решение тем, что для дочери – не совсем молодой и совсем не красивой женщины с ребенком – отношения с плохеньким мужем гораздо важнее, чем с хорошим отцом.

Еще Виктор верил в то, что скоро умрет. И когда люди из списка Всевидящего один за другим стали уходить из жизни, понял, что не ошибся, – так оно и будет. Он сходил в церковь, причастился, хоть не был верующим, обзвонил и попрощался с теми, кому еще можно было позвонить, и стал ждать.

Ждать долго не пришлось. Однажды, когда он выходил из булочной, к нему подъехала красная иномарка с тонированными стеклами. Задняя дверца открылась, и чей-то добродушный голос из салона предложил подвезти. Несмотря на то что до дома было два шага, Виктор принял приглашение, потому что, во-первых, его много лет никто не приглашал прокатиться в иномарке, а во-вторых, он боялся не столько смерти от рук незнакомых людей, сколько долгой и мучительной борьбы за жизнь знакомых врачей. Ему хотелось умереть быстро, так, чтоб на счет раз-два-три душа взлетела под потолок и, понаблюдав какое-то время за брошенным на кровати пустым телом, отправилась на встречу с бесконечным светом.

* * *

Всю следующую неделю Романов писал стихи. О первой любви, о первом поцелуе с русоволосой девочкой на полке пропахшей плесенью деревенской бани, о том, какими они были, когда любили, и в кого превратились, когда стало некого любить.

Немного позже, перечитав написанное, он с удивлением обнаружил, что их содержание во многом совпадает с тем, о чем совсем недавно говорила Нина: все самое хорошее, что было в жизни, произошло в детстве. Если верить стихам, только там, в детстве, если любили, то до гробовой доски, если страдали, то до незаживающих душевных ран, а если целовались, то отдавались друг другу так, как иным страстным любовникам не снилось даже в самых эротических снах.

На восьмой день Романов иссяк. Поняв, что не в состоянии выдавить из себя ни строчки, ни звука, ему вдруг нестерпимо захотелось увидеть Нину – ту, которая вдохновила на написание новых стихов. Он сунул черновики в карман пиджака, быстро оделся и выбежал на улицу.

Нину он нашел там, где они расстались в последний раз, – у подъезда невысокого двухэтажного дома с облупленным желтым фасадом и остроконечной крышей. Пообещав больше не приставать, рук не распускать и вообще вести себя как пятнадцатилетний пай-мальчик, которому невдомек, что женская грудь существует не только для того, чтобы кормить младенцев, посадил ее в «Нексию» и повез куда глаза глядят.

– Далеко едем? – накидывая ремень безопасности, спросила Нина.

Романов беззаботно пожал плечами:

– Не знаю.

– Как это – не знаешь?

– Так вот. Не знаю. Просто еду, и все… Хорошо!

Нина задумалась. Проводив взглядом промелькнувший мимо рекламный щит с приглашением посмотреть последний фильм о Гарри Поттере, предложила сходить в кино.

– Тогда уж лучше в театр, – поморщился Романов. – Там хоть попкорном не хрустят.

– Давай в театр, – согласилась Нина. – Мне все равно. Главное, чтоб скучно не было.

Пообещав, что скучно ей в любом случае не будет, он на первом перекрестке повернул налево и, нажав на педаль акселератора, погнал машину в сторону Русского драматического театра.

Романов не понимал Чехова. Его слух коробили монологи, иногда слишком затянутые, иногда просто-напросто корявые. Выводила из себя неторопливая манера изложения. Раздражали герои – все как один бездеятельные, безынициативные, из пьесы в пьесу ноющие о том, что и живут-то они, бедные, не так и не там, и веры-то у них ни во что не осталось, и делать-то им нечего, кроме как удавиться или уступить дорогу новым людям. Но проходил день после спектакля, и Романов с удивлением замечал, что в мыслях своих он то и дело возвращался на сцену театра. Смотрел в своем воображении то, что видел вчера, слушал то, что слышал до этого не один раз, и медленно, не сразу, не вдруг, начинал, сам того не желая, сочувствовать им – людям, которые достойны сочувствия разве что из одного христианского человеколюбия. Вволю посочувствовав чеховским героям, а еще более самому себе – такому деятельному и инициативному, – вынужден был признать, что ничего-то в драматургии не понимает. И с невеселой мыслью о том, что драматурга из него, увы, не получится, навсегда оставил попытки постигнуть Чехова умом своим.

В театре давали «Чайку». Постановщик буквально воспринял подзаголовок пьесы – комедия – и каждой сценой старался рассмешить зрителей. Иногда это получалось, чаще нет, но субпассионарные герои даже в комедии оставались такими, какими были в других драматических постановках, – все так же ныли, жаловались на жизнь и, несмотря на внешнюю веселость действия, по-прежнему вызывали у Романова слезливое сочувствие.

Нине спектакль понравился.

– Особенно Тригорин хорош, – сказала она, садясь в «Нексию». – На тебя, кстати, похож. Такой же, как ты, – с виду лапушка, а на самом деле эгоист, каких поискать.

– Неправда ваша, – возразил Романов. – Я не эгоист, а интроверт.

– Не знаю, кто вы – эгоисты или интроверты, но играл он хорошо. Просто-таки здорово играл.

Романов посмотрел выпущенную к спектаклю программку. Сказал, что роль писателя Тригорина исполнял актер Владимир Максимов.

– Ты его раньше видел? – спросила Нина.

– Нет. В последний раз я в театре был в прошлом году, когда Игоря Самородова – помнишь такого? – худруком назначили. Но с ним, я имею в виду Максимова, мы тем не менее кажется, сталкивались.

– Где?

– У моего подъезда.

– Где? У подъезда?! Ну и шутки у тебя, Васенька. Точно, как у пятнадцатилетнего.

– Я не шучу. У меня, то есть, конечно, не у меня – у моей машины, колесо проткнули – как раз перед тем, как мы с тобой на вокзале встретились, – и этот самый Максимов предложил подвести на своей «Ауди»… Представляешь, оказывается, он мой давний поклонник. Кто бы мог подумать? Очень, между прочим, культурный и вежливый человек.

– Понятное дело, – усмехнулась Нина. – А это точно был он? Ни с кем не спутал?

Романов с сомнением пожал плечами. Разглядеть с пятнадцатого ряда