Искатель, 2007 №6 - Ирина Камушкина

— Уживаться! Мы еще можем исправить ошибки, ученые что-нибудь придумают, как питать ваши оболочки. И… Далеко эти драги? — я вспомнил название неведомого врага.

— Не знаю, — тихо произнесла женщина и покрепче сжала мою ладонь. — Их давно не было слышно, но… они есть. Идут за нами.

— Ох! — воскликнул я и хлопнул себя по лбу.

Рывком стянул на пол ранец. Ожегся взглядом о табло и, внутренне сжавшись, стал вводить отменяющий пароль.

Когда таймер застыл на цифре семнадцать, я позволил себе перевести дыхание.

Мы оказались такими разными и в то же время такими одинаковыми. Человек почему-то всегда сначала бьет, а затем думает. Воевать всегда легче. Порой лучше задержать ладонь, чем дать ей сорваться.

Я улыбнулся сестре по разуму, и она улыбнулась в ответ.

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ

За мной приехали через два дня после того, как я составил последний отчет. Неприметная черная легковушка остановилась под окнами и посигналила. Два коротких гудка, чтобы не потревожить покой сгущающегося вечера.

Я ждал ее, этой машины. Ждал; давно ли — трудно сказать. Столько раз подсознательно пытался приготовиться к ее прибытию… Безрезультатно. Когда машина, приехав, посигналила дважды я… почему-то подумал об ошибке. А потом, выглянув на улицу: неужели вот так просто? Приехала, посигналила и ждет, когда я оденусь — собираться не надо — и спущусь.

Оказывается, действительно просто. Я неловко поднял руку: не то приветствуя, не то давая знак — сейчас спущусь; мысли испуганно разбежались по углам. И в наступившей ватной сумеречной тиши я медленно собирался: старательно надевал пиджак и шнуровал ботинки. Прошел вдоль палисадника и закрыл за собой низкую калитку, по привычке заперев внутренний засов. Подошел к ожидавшей машине. Остановился. Наклонился. Отпер замок двери, потянул на себя. Все действительно просто, естественно и в то же время наполнено глубоким смыслом; о нем я догадался позже, не теперь, в таком состоянии.

Дверь открылась бесшумно, обнажая салон. Я сел. Закрыл ее. Замок едва слышно щелкнул. Этот негромкий щелчок в тишине безмыслия заставил меня содрогнуться. Водитель не обернулся: он видел меня в зеркале. Как и я его. Неприметный человек в сером костюме. Встретившись с ним взглядом, я тотчас опустил глаза.

Машина тронулась с места и через секунду вывернула с улицы, где я прожил последние тридцать лет. Хотелось сказать: «увозя меня навсегда», — но отчего-то я не мог даже мысленно произнести эту фразу.

Я сидел прямо, не откидываясь на спинку, сосредото-

чившись на проносящемся в окнах городе. Сидел, захваченный внутренним безмолвием, и, сложив руки на коленях, пустыми глазами разглядывал мчащиеся навстречу и пропадавшие позади здания. Мимо, всё мимо — покуда возле одного из них, машина не остановилась.

Мотор заглох. Мне следовало выходить.

Не глядя, я нащупал ручку — никак не мог оторвать взгляд от уходящей вдаль улицы с внезапно замершими зданиями. Замок щелкнул, и я снова вздрогнул. И завозился, не в силах выбраться из машины, тело стало непослушным, задевало за выступы, мешало. Водитель, не выдержав, обернулся. Но снова ничего не сказал.

Я вышел. Остановился перед подъездом знакомого здания. Подошел к парадным дверям, переступил порог — двери распахнулись автоматически. В их зеркальном отражении я видел, что машина все еще стоит за спиной. Будто чего-то ждет. Я сделал еще несколько шагов и попал в холл.

Меня ожидали. В центре небольшого зала, освещенного лишь блеклыми светильниками на стенах, стояли двое. В тех же серых костюмах, что и водитель. Мой шеф и, наверное, мой палач.

Шум отъехавшей машины заставил меня обернуться. Только так я сумел скрыть свое волнение — нет, уже не страх — при виде незнакомца, стоявшего рядом с шефом. И лишь затем подошел, механически пожимая протянутые руки немолодого, начавшего рано седеть шефа, с усталым, каким-то безжизненным лицом, и поджарого молодого человека с римским профилем. Молодой человек на полголовы возвышался надо мной и моим начальником. Его ладонь была сухая и горячая.

Церемония приветствия затягивалась, но мы по-прежнему стояли друг против друга, не двигаясь с места, встречаясь взглядами и тут же отводя их. Наконец шеф сглотнул комок, застрявший в горле, — движение кадыка далось ему с трудом — и произнес единственное, все объясняющее слово.

— Всё, — сказал шеф.

И я замер. Я ждал его, этого слова, единственного слова, и теперь, когда оно все же было изречено, во мне будто отключилось что-то. Я не мог ни двигаться, ни говорить.

— Всё, — повторил шеф, устало выдохнув. И, почувствовав мою беспомощность, взял меня за локоть. — Идемте, не стоит здесь задерживаться.

И он повел меня: сначала на лестницу, потом в коридор, бесконечный коридор, соединявший под землей два соседних здания и заканчивающийся дверью в кабинет шефа. Мужчина с горячими ладонями шел рядом со мной, чуть поотстав. Я никак не мог заставить себя посмотреть на него.

Коридор кончился. Мы вошли в кабинет. На столе шефа лежала единственная бумага, я тотчас узнал ее, эту форму, множество раз заполняемую прежде.

Мужчина сел на место шефа, мой начальник остался стоять у стеллажа с папками, за годы работы их накопилось великое множество. Не столько здесь, сколько в соседних кабинетах, переделанных в хранилища. И не только в этом, но и в других зданиях, в других городах, областях, государствах. Каждая бумага в папке означала человека. Каждая заполненная бумага означала закончившего свою жизнь человека, в чем он и расписывался собственноручно, если на то хватало сил, а кто-то, например я, ставил свой код, печать и убирал документ в папку. Каждая папка — двести пятьдесят ушедших жизней. Я оглянулся на стеллаж, чтобы счесть хранящиеся здесь ушедшие жизни, но, неспособный сосредоточиться, оказался бессилен.

Мысли вернулись к лежащей на столе форме. Она была заполнена, мне оставалось лишь расписаться. А скорее всего, этот мужчина с сухими ладонями, поставит свой код и печать как завершение моего жизненного процесса. Я неожиданно вспомнил, как сильно некоторые сопротивлялись предложению ознакомиться с верностью данных о себе и подтвердить прекращение жизни. Но большинство, особенно в последние годы, перечитывало и ставило подпись с деланным или необратимым спокойствием. Неизбежность процедуры не оставляла выбора.

Теперь уже и мне.

— Всё, — повторил я слова шефа, вернее, пробормотал чужим надтреснутым голосом. Или в этих стенах он просто звучит иначе? Я похлопал по крышке стола, но звука не было. Слишком слабо? На лбу выступила испарина. Мужчина, сидевший предо мной, не пошевелился, шеф также не тронулся с места. — Всё. Даже не верится, даже… — У меня свело горло, я захрипел.