Искатель, 2007 №6 - Ирина Камушкина

Шеф быстро посмотрел на него. Мужчина, даже не глядя на него, содрогнулся, точно в агонии.

— Мы с вами не должны войти в светлое завтра, существованием своим мы недостойны пребывания там. Мы работали не для себя, но ради тех, кто останется. Мы не должны осквернять землю своим присутствием, даже на лишние несколько дней. (А он из убежденных, подумалось мне.) Когда новое правительство присягнет на верность, я… Простите, я не смогу нарушить приказ.

Он оборвал себя и медленно встал. Все так же, не поднимая головы. Шеф разлепил губы, но ничего не сказал. Слова пришли с запозданием.

— Вы можете вывезти и упорядочить архивы, — медленно произнес он, глядя в окно. — Когда закончите, будете свободны.

Мужчина кивнул и, стараясь не выказать нахлынувших чувств, вышел, почти выбежал из кабинета.

— Простите моего помощника, он…

— Все в порядке. Я понимаю.

— Так на сколько дней вы хотите взять отсрочку?

Долгая пауза. Я подбирал слова.

— Даже не знаю. Понимаете, дурные мысли… Мне не полагается, но все же. Я бы хотел как-то помочь новому правительству. Оно ведь впервые за долгий срок будет проводить реформы, внедрять накопленные специально для него инновации, открывать заново многое, чего не было при нашей черной тирании. После двухсотлетнего перерыва мы позабудем о страхе и бедности, станем лучше, мудрее и счастливее, оставив тьму безысходности во вчерашнем дне истории.

Он кивал задумчиво. И оборвал резко:

— Не мы — они.

— Да, вы правы. Они. Но ведь я и хочу этого, чтобы грядущее завтра не затмилось новой черной тучей, подобной нам, чтобы они позабыли…

— Они позабудут.

— Я бы хотел проехать по континенту. Недолго. Насколько позволит отведенное время. Просто посмотреть, как изменился мир за прошедшие тридцать лет. Ведь я почти не видел его все это время.

Молчание.

— Да, вы правы, — шеф подошел ко мне. — Я буду сопровождать вас. И вы увидите краешек светлого завтра. Ведь вы этого на самом деле хотите?

Я ничего не ответил. Мы вышли из кабинета. Новое правительство принимало присягу через восемь дней после смерти старого, — таким образом, я мог бы застать один день его деятельности. Но по выходе из здания мне подумалось о другом.

И когда мы вернулись из путешествия, снова в этот же кабинет, через неделю после ухода, я поделился с шефом своими мыслями, что так волновали меня все это время.

— У меня осталось два дня…

— Три, — поправил шеф, но я покачал головой.

— Я хочу написать новому правительству свои соображения не как секретный сотрудник черной тирании, но как социолог. Если помните, именно эту должность я официально занимал в штате.

— И что вы хотите написать? — спросил шеф.

— Немногое. Прежде всего еще раз подтвержу официальное извещение о ликвидации всех из списка национальностей и ликвидацию всех, кто ликвидировал. Сотня лет стараний и поисков — это ли не повод, чтобы одним действием прекратить продолжающийся, уже в подсознании, поиск новых старых врагов среди избранного населения. Поиск происходит, вы это видели, и страх не ушел. А ведь именно с окончанием поисков мы и связывали все лучшее, ради чего уничтожали столько людей, не жалея ни их, ни себя. В свое время мы должны были остановить бессмысленное братоубийство, все межнациональные, межконфессиональные, вообще всякие войны. Мы избрали такой путь для единого человечества, страшный, кровавый, тягостный путь.

— Так вы не верите в него? — тихо спросил шеф.

— Я выполнял приказ тридцать лет. Я погубил тысячи жизней. Я предал свой народ и искал его представителей по всей земле. Я хотел бы объяснить причины, по которым стал тем, кем стал. И страхом перед собой, последним представителем издревле ненавидимого народа, и смертью своей, изгнал бы всеобщий страх, до сих пор довлеющий над миром.

— Вы расскажете о себе… или о своем народе?

— Я расскажу о себе как неотъемлемой части своего народа. Неизбежной части. Расскажу так, что мне не смогут не поверить.

— Ваш рассказ о неотъемлемости со временем вскроется — и тогда не покажется правдивым.

— Тогда он будет уже историей. Как и мой народ. Уйдет в прошлое, станет предметом изучения в школе на уроках истории и литературы, страницами учебников и хрестоматий. Поводом для раздумий, дискуссий, укоров и, быть может, сожалений. Но в любом случае он будет историей. И случившегося не поправить. Архивы собраны, прах развеян. Народов больше нет. Останется только их прошлое. А это вносит некоторое успокоение в мятущиеся души. Сожалеть об ушедшем проще, нежели сопереживать. Тогда можно спорить, изучая культуру и нравы, религию и искусство. Можно отмахиваться, можно восторгаться. И ни на что не будет ответа.

Шеф долго молчал, прежде чем кивнуть. Я продолжил:

— Люди устали от постоянного страха и оцепенения перед уничтожаемыми. Они кинулись в объятья друг другу, спасаясь от гнетущего кошмара. Они стремительно ассимилируются, так надеясь избегнуть заведомо миновавшей их участи — ведь они все еще верят в нее. Они стали едины в своих еженощных тревогах. Быть может, так и лучше, так правильнее, ибо, когда все едины, трудно представить себе новую гражданскую войну, новый геноцид. Один народ, одна культура, одна вера — в светлое завтра. Боги ушли вместе с нами, их создателями. Новое общество — оно верит в вечные ценности, в нечто возвышенное, в то, что было всегда и всегда останется. И их вера будет тем сильней, если они увидят меня, услышат мой голос и поймут мои слова.

Шеф покачал головой. И показал на стол, где по-прежнему лежала моя форма. Только на ней появились подпись, печать и код. Незнакомая печать и код. Наверное, того мужчины. Осталось только поставить подпись. Я продолжил:

— Последний представитель списка недостойных народов обращается к избранным и рассказывает о себе и о деяниях своих. И уходит. А затем происходит обретение нового правительства и празднование нового года, так удачно подошедшего к сроку. Год избавления от страха, год обретенных надежд и свершений. Первый год новой жизни.

— Хорошо, — наконец произнес шеф, все еще пребывая в раздумьях. — Напишите текст, я отправлю его советнику, а затем, если тот согласится, сделаем запись. Ваш дом уничтожен, сами понимаете, так что я могу обеспечить вас разве что диваном в соседнем кабинете.

Я благодарно кивнул. Шеф оставил меня. Я же принялся за работу, не дожидаясь официального согласия. Впрочем, оно не замедлило с появлением. Прошло всего несколько часов, и шеф сообщил о положительном решении. И, словно больной им, сел с бескровным лицом на стул, напротив своего