Искатель, 2007 №5 - Виктор Ларин

тем временем бурлила своя жизнь, и до переживаний Лёвы тут никому не было ровным счетом никакого дела; лавируя между столиками, сновали вездесущие официанты, разнося выпивку и закуску на круглых щитах подносов; люди разговаривали, смеялись, курили, пили, закусывали — словом, отдыхали и расслаблялись, как могли и умели. А Лёва наблюдал за всем этим и предавался невеселым размышлениям.

Еще со времен Древнего Рима народ вывел для себя нехитрую жизненную философию — хлеба и зрелищ! И все, больше нам ничего не надо. Самое интересное: практически без изменений эта немудреная жизненная позиция сохранилась и до эпохи межзвездных перелетов, когда думаешь, как набить свое брюхо чем повкусней, а потом как следует поразвлечься, это брюхо поглаживая. Правда, со временем зрелища стали поразнообразнее и подоступнее; это, конечно, не бои гладиаторов или та же коррида, но ведь экспрессии и накала в этом шоу-денс нисколько не меньше. Если не больше! Может, в этом-то все и дело, а?..

А вообще, массовая популярность — штука абсолютно непредсказуемая, сегодня — одно, завтра — другое. Но в данном случае можно было только порадоваться вкусу обывателя и его предрасположенности именно к такому действу, ибо оно того стоило.

Лёва допил из стакана и отставил его в сторону. Ну когда же, наконец, закончится это беспрерывное мельтешение и суетная возня вокруг и начнется то, ради чего, собственно, он и пришел сюда, ради чего экономил на всем и ради чего ловил на себе косые, насмешливые взгляды того же официанта, который, например, проходя мимо, умудрился вскользь брошенным прищуром выразить полное неудовольствие непрезентабельным видом клиента, мгновенно срисовав Лёву от макушки до старых штиблет на ногах? Лёва привычно стерпел, такие мелочи его давно уже не трогали. Он снова посмотрел в центр зала, где сейчас топтались и переминались на месте три-четыре парочки; женщины полуобнимали партнеров, и все как одна изображали дежурные неискренние улыбки. Кажется, чувствовали они себя не совсем в своей тарелке — в зале преобладали мужчины, и дамы частенько ловили на себе оценивающие взгляды. Но все было в пределах дозволенного. Как Марк ухитрялся поддерживать в своем заведении почти образцовый порядок, оставалось лишь догадываться. Что ж, боцман — он и на «гражданке» боцман, это уже в крови, навсегда.

Толстяк расправился с горшочками и теперь наседал на десерт, ловко орудуя ложкой, запихивая в пасть то ли пудинг, то ли запеканку. Вообще-то, толстяком его можно было назвать с натяжкой, скорее грузным, с оплывшей фигурой мужчиной, который просто любил вкусно поесть и которому заказать из ресторана внизу пару фирменных блюд вполне по карману. А то, что он так неряшливо их при этом поглощает, закатывая глаза и причмокивая от удовольствия, так то никого не касалось. Одно было непонятно Лёве: зачем набивать свой желудок именно здесь? Или действительно, после «хлеба» тому же толстяку так захотелось зрелищ, что он решил, не мудрствуя лукаво, совместить полезное с приятным прямо тут, не сходя с места? Непостижимы иногда человеческая логика и его природа, поэтому человек, наверное, и является вершиной эволюции. Другой вопрос, что это за эволюция, если у нее такая вот вершина…

В центре все так же топтались. Лёва смотрел и кривился: разве это танцы? Так, потуги какие-то, суррогат, пародия.

А он любил танцы, ему нравилось, позабыв обо всем, следить за уверенными, исполненными чарующей грации и внутренней силы движениями танцоров. Он не знал значения слова «хореография», но догадывался, что такие утонченные, изумительные по красоте и восхитительные по исполнению танцевальные па и элементы не сотворишь просто так, на пустом месте, из ничего, без изнурительных тренировок и бесконечных повторов одного и того же бессчетное количество раз; он мог только догадываться, какой титанический труд скрывался под непринужденной легкостью и изяществом танцующих мужчины и женщины, когда эта легкость и изящество скользили в каждом движении, завораживая и заставляя цепенеть, и в результате Лёва мысленно был рядом с ними, погружаясь в танец, как в волшебный, чудесный сон, растворяясь в нем без остатка, повторяя про себя каждое отточенное движение, восторгаясь при этом и точно пребывая в экстазе от вдохновенной игры тел, а после окончания программы и сам был мокрым от пота и внутренне выжатым, не хуже лимона, — ведь он искренне сопереживал, как бы мысленно находился рядом, соучаствовал и почти всегда, когда душевный подъем достигал своего высшего накала, кульминации, апогея, высшей точки, а растворение становилось практически абсолютным, он мог с пугающей его легкостью, но от которой так сладко замирало сердце, полностью и всецело отождествить себя с танцующей парой, с закрытыми глазами в точности повторить и воспроизвести все их движения, от начала и до самого конца. С бешено колотящимся сердцем.

Только вот наяву не дано ему было ничего подобного: у Лёвы напрочь отсутствовали и музыкальный слух, и чувство ритма. И хотя он давно понял, что с ним что-то не так, что в организме у него какой-то разлад, сбой, но в голове его, как фон, постоянно звучала музыка, а тело — непослушное, скованное, будто чужое, незримо переносясь туда, в центр зала, в круг света, где скользила и преломлялась в танце великолепная пара, — это тело волшебным образом вдруг обретало и удивительную легкость, и гибкость, и свободу, и раскрепощение. В такие моменты душа его пела и, ликуя, уносилась далеко-далеко, на самый краешек вселенной. В такие мгновения он забывал обо всем на свете: не было старьевщика Лёвы, неудачника и никчемного человека, а было слияние с прекрасным, восхождение к самым вершинам искусства, затмевающего этот убогий, хрупкий и ненадежный мир.

Но вот в реальности Лёва боялся даже близко подойти к центру зала, и вот почему бар-клуб Марка стал для него своеобразной отдушиной, а в какой-то степени и смыслом жизни. Забившись в самый дальний уголок, он в мыслях совершал то, что не в состоянии был сделать наяву. Только, к сожалению, случалось это не так уж и часто. По банальной и для него лично весьма уважительной причине: у него просто не всегда имелись деньги.

Но сегодня он был здесь, и теперь, весь в предвкушении, с нетерпением дожидался того момента, когда Марк активирует голограф, разговоры, шум, звяканье посуды постепенно сойдут на нет и начнется наконец вечерняя танцпрограмма, единственная и неповторимая в своем роде. Бывший боцман, которому медведь тоже на ухо наступил, как и Лёва, обожал бально-спортивные танцы, считая их по праву высшим показателем того, что слабый человек может сотворить со своей пластикой и грацией, каких высот и вершин при