Искатель, 2012 № 10 - Журнал «Искатель»

«Что же мне делать? — Лиза, не замечая, как по щекам бегут торопливые слезинки, бездумно смотрела на клочок пергамента и лихорадочно перебирала знакомых, к кому она могла бы обратиться за советом и помощью. — Нет, никого, ну ни единой души! Папенька не очень-то жаловал новые знакомства, а переехали мы в этот дом недавно, всего-то с год назад. Хотя... Разве что тот старичок-сосед, с которым отец несколько раз беседовал о чем-то историческом, кажется. Папа еще говорил тогда, что Савелий Петрович — так вроде бы его зовут — умный и порядочный человек, в гимназии преподает или еще где-то... Да, непременно пойти к нему, сейчас же! Он выслушает и что-нибудь да посоветует! Иначе... Иначе я сойду с ума...»

Савелий Петрович, сухонький, подвижный старичок, живший в небольшом флигелечке через улицу и напротив дома Елизаветы, очевидно, углядел, востроглазый, гостью еще в окно и встретил на высоком крытом крыльце добродушно улыбаясь и широко раскинув руки — не то изображая известное русское гостеприимство, не то по-отечески желая приобнять миловидную дочь недавнего соседа, погибшего сколь трагично, столь и непонятно-загадочно.

— Лизавета Андреевна, голубушка, неужели вспомнили старика?! Рад, душевно рад! Прошу вас, проходите, сейчас чай пить будем — самовар как раз поспел! — Старик с нескрываемым удовольствием полюбовался невысокой девушкой с ладной фигуркой, миловидным свежим личиком и чудными лучистыми глазами, затем слегка стушевался и суетливо потер чистенькие сухие ладошки. — Мадонна, ей-богу, Рафаэлева мадонна... А к чаю у меня есть и малиновое варенье, и крыжовенное, и сайки! Замечательные филипповские сайки, еще теплые!

За чаем Савелий Петрович несколько раз порывался завести разговор о том о сем, но, приметив наконец-то, что девушка к застольной непринужденной беседе отнюдь не расположена, аккуратно отставил недопитую чашку, остро взглянул из-под косматых бровей на отстраненно-озабоченное лицо соседки и участливо спросил:

— Лизанька, да что это с вами? На вас ведь лица нет...

— Уж не знаю, как и рассказать, чтобы вы, дорогой Савелий Петрович, меня за умалишенную не приняли, — Лиза горько усмехнулась, как-то странно пожала плечами и выложила на стол кусочек пергамента с восковой печатью. — Вы, кажется, историю преподаете? Так что вы об этом вот думаете?

Старик осторожно повертел в пальцах пергамент, несколько раз прочел текст и даже понюхал восковый неровный кружок. Затем некоторое время молча постукивал пальцами по доскам столешницы и, наконец, вновь взглянул в лицо девушке — на этот раз очень серьезно, и предложил рассказать все, что Лиза считает нужным и важным, рассказать, не упуская ни одной, даже самой мелкой детали...

Лиза рассказала. О том, как отец, получив какое-то наследство от какой-то дальней родни, купил и отремонтировал этот старый двухэтажный дом, как вдруг неожиданно заинтересовался историей, накупил старинных книг, карт и целыми вечерами все что-то изучал и высчитывал... А затем случилась беда: отца нашли утром в саду, мертвого... Убит он был совсем даже не из какого-нибудь револьвера, а... стрелой! Причем стрела была, скорее всего, выпущена из арбалета, а не из обычного классического лука — так сказал тогда Лизе судебный следователь из полиции. А в кулаке убитый сжимал вот такой же кусочек пергамента со смятой и растаявшей восковой печатью... И ни следов, ни каких-либо еще улик — ничего...

— И вот, Савелий Петрович, я сегодня ночью сначала услышала чей-то плач и стоны, а потом выглянула в окно и увидела его... — Лиза вновь передернула плечами, вспоминая пережитый ужас, и продолжила: — Рыцаря... Как в книжке Вальтера Скотта про Ивангоэ — кольчуга, плащ с капюшоном, а на плаще крест красный... Вы думаете, я с ума сошла, да?

— Думаю, голубушка, что нет и, дай Бог, никогда до этого и не дойдет! — Савелий Петрович ненадолго задумался, потом неведомо откуда извлек карандаш, быстро несколько раз черканул по бумажной салфетке и показал девушке некое подобие равностороннего креста, перекладины которого напоминали ласточкин хвост. — Похоже? Такой был на плаще у вашего рыцаря?

— Да, очень похож. И что из этого следует? — насторожилась Елизавета.

— «Есть много, друг Горацио, на свете вещей, что и не снились нашим мудрецам», — это некогда сказал старик Шекспир... Я мог бы и не поверить вашему рассказу, Лизанька, но мы имеем кроме призрачных рыцарей вполне материальные кусочки пергамента — действительно, думаю, старинного! — и стрелу, которой... кхм, извините, голубушка... Так, по поводу печати... Если позволите, я прочту вам коротенькую лекцию... Итак, господа... — Старик чуть приосанился и начал было свой рассказ «поставленным учительским» голосом, но тут же спохватился и продолжил тоном пониже: — В незапамятные времена первых крестовых походов французские рыцари создали орден храмовников, как их называл ваш Вальтер Скотт, или тамплиеров — от слова «Тампль» — Храм. Как и все ордены того времени, тамплиеры клялись провести жизнь в бедности, безбрачии и в служении великому делу освобождения Гроба Господня от сарацин-язычников. Поначалу так все и было: охраняли караваны паломников, следовавших в Святую землю, бились с сарацинами и жили в бедности, что отразилось даже на их печати — два рыцаря на одном коне, на второго деньжат не хватило вроде бы... Но со временем орден становится богатейшим: награбленные сокровища Востока составили «первоначальный капитал», а потом тамплиеры занялись ростовщичеством и подобием банковских дел — в должниках у рыцарей ходила чуть ли не вся Европа и самым активным из желающих обменять «честный вексель» на звонкое золото был король Франции Филипп Красивый. Рыцари в кредите королю не отказывали и даже более того — показали Филиппу свои сокровищницы! А вот это был с их стороны весьма и весьма опрометчивый поступок! Несмотря на миленькое прозвище, король, снедаемый завистью, решил поступить очень некрасиво... В ночь с 12 на 13 октября 1307 года по приказу короля арестовали всех тамплиеров на территории Франции. Был схвачен и Великий магистр Жак де Моле. Рыцарей обвинили в ереси, идолопоклонстве и прочих богомерзких делах. Инквизиция готовила костры. Но за день до ареста Жак де Моле сжег архивы ордена, а в одну из сентябрьских ночей из Тампля — резиденции храмовников — выехало множество повозок с реликвиями и сокровищами, которые были доставлены в порт Ла Рошель, погружены на корабли и увезены неведомо куда... Вероломный и жадный Филипп получил, что называется, дырку