За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Если бы везде создать комсомольские ячейки, — сказал Лешка, — таких бы красавчиков совсем повывели. — Узнал бы того бандюгу сейчас?

Гранька задумался.

— Ты знаешь, я все думаю и думаю о хозяине По-лубянки…

— Почему? — удивился Лешка.

— Чем-то смахивает… Правда, видел-то я Красавчика издали. Да и то несколько минут.

«Сказать ему или нет, что в транспортное ЧК вызывают?» — подумал Лешка. И решил, что пока не скажет. Узнает в чем дело, а потом уж видно будет.

— Сварим похлебку? — предложил Лешка. — Жиденькую такую. Немножко картошки и чуть-чуть пшена… а?

— Давай, — повеселел Гранька и деятельно принялся за работу.

— Интересно, — сказал задумчиво Лешка, — что там на Полубянке сейчас?

— А что им не жить… Всего полно, — отозвался Гранька. — А книг там сколько! — вздохнул он и стал мешать похлебку.

— Ты веришь, что хозяин Полубянского хутора в Красной Армии?

— Ничуть, — качнул головой Гранька. — Просто он глаза отводит. — Скрывается, наверно.

— И я так думаю.

ГЛАВА 3

Когда Лешка подходил к приземистому низкому зданию вокзала, вдруг почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд.

Он оглянулся и совсем рядом увидел Боброва. Тот едва заметно кивнул ему и пошел к вокзалу. Лешка последовал за ним.

В кабинете Бобров устало опустился в кресло, закурил. Молча придвинул стул и шлепнул по сиденью ладошкой:

— Садись, — сказал он.

Лешка, потоптавшись, сел.

Бобров снял фуражку и бросил ее на стол. На лоб упали две прядки мягких, тронутых изморозью, волос. Затянувшись несколько раз подряд, Бобров с шумом выдохнул дым и попросил рассказать о себе.

Напрягая память, Лешка стал рассказывать о своей деревне, о смерти отца, о мачехе, для которой он с двумя младшими братьями и сестрой стал обузой, о своей чабанской работе («Пудовка жита за овцу в лето»), потом о своем решении уйти в город.

— Чижовку хорошо знаешь? — спросил Бобров.

Перед глазами Лешки встала знаменитая окраина Воронежа. Мазанки, грязные харчевни, притоны.

— Нам, наверное, повезло с Гранькой, — сказал Лешка. — Егерь Супрун, а попросту Егорыч, с Полу-бянки, взял нас к себе на хутор, который отписал будто ему навовсе хозяин. А тот хозяин, когда революция совершилась, за границей жил. Егорыч сказывал — стрелок на всю Россию известный был.

— А кто он? Не говорил?

— Сыпухин какой-то… Вот Егорыч егерем и был у него.

— Ладно. Продолжай, — сказал Бобров и, подойдя к столу, чиркнул что-то на бумаге.

Лешка посмотрел в окно. Сучья тополя почернели почему-то. Откуда-то снизу ползла черно-сизая туча.

«А что продолжать-то?» — подумал Лешка и вспомнил, как они попали к Егорычу.

Они забрались на бахчу и на берегу Дона, в кустах, с аппетитом уписывали арбузы. «Эх, кусочек хлебца бы», — простонал Лешка. «Ничего, Леш, — сказал Гранька. — Я где-то читал: в арбузе много сахару и других полезных веществ… Так что хоть и жидковато, зато сладко и полезно». — «Ну да, — не поверил Лешка. — Откуда он, сахар — то? Небось не с арбузов добывают его». — «Конечно, — согласился Гранька, разбивая на коленке очередной арбуз. — Ух ты! Сам лопается! — Полосатая тонкая корка отстала, будто картонная коробка, а засахаренный красный мякиш с черными семенами влажно блеснул перед глазами ребят. Гранька разломил его и одну половинку протянул Лешке. — Сахар…»

Смеясь одними глазами, ребята уплетали добычу, беспечно сплевывая под яр семечки. Вдруг из кустов вышел старик. Он был высокого роста, с длинными и сильными руками, огромная русая борода оттеняла полные красные губы и мясистый нос. Лешка, увидев его первым, поперхнулся арбузом, вскочил.

— Лежите, лежите, ребятки, — сказал старик и, присев на корточки, вытащил из-под рубахи краюху белого хлеба. — С хлебцем — то оно способней… Нате… Ешьте… Ну чего вы? Ешьте, говорю. — Он взял один из арбузов и, пощелкав его пальцем, покачал головой. — Поторопились… Зеленоват.

На ремне у старика болтались кожаные ножны. Быстрым движением правой руки он извлек из них нож и, полоснув по арбузу, развалил его на две половины. В розовом мякише торчали бурые семена.

— Вишь… Не дошел еще. Но есть можно, — сказал он весело и тут же порубил арбуз на ровные ломти. — Ешьте. Да не оглядывайтесь. Кто вы и откуда — расскажите. А бахча эта моя. Я тут хозяин. Приказываю — значит, ешьте. — Он снова добродушно посмеялся.

Лешка опомнился раньше Граньки и рассказал о себе.

— Ну а я тутошний, — сказал Гранька. — Про хутор Лубинский слыхали? Мать не помню. А отца убили на фронте. Тетка рассказывала, под Карпатами схоронен он в общей могиле.

— Так-так, — кивнул старик и ласково поглядел на ребят.

Он поинтересовался, дружат ли они с городской шпаной.

— Тут ведь ее, если в особенности взять нашу Чижовку, — проговорил он и махнул рукой, — как саранчи…

— Мы ни с кем не дружим, — сказал Лешка. — Ворюги ведь они все.

— Ворюги, — согласился старик. — А что прикажешь делать? Жизнь, братец, такая покамест.

— Такая-то такая, — сказал Гранька. — Да ведь и попросить можно… Мы это первый раз на бахчи пошли. Шибко жрать хотели. Думаем, хоть ботвы какой поедим или, может, картошки.

— Верно, верно… — старик вздохнул, сложил скорбно на животе пальцы и пробормотал в раздумье: — Что стало! Что стало, а! Ну ладно. Вижу, непорченые еще. Ко мне пойдете жить?

Лешка совсем осмелел.

— А куда к вам? — спросил он.

— Да вон хоромы, аль не видали? — Старик махнул рукой. — Один я тут… Когда-то был хозяин у меня. Сыпухин фамилия. Бани городские его были. А я у него тут на хуторке егерем. Теперь хозяин где-то сгинул, может, за границу ушел. Отец его — тот раньше убег. Дом на Никитинской оставил присматривать тоже. И тут вот… Кордон этот думаю мужикам отдать. Тут десятин под тридцать сад. Пашни есть. Ну как, хлопцы?

…Ребята прошмыгнули во двор, опасливо поглядывая на собаку, зашли в дом. В нем было четыре комнаты. Всюду чистые половички. Столы, а на них — клеенки. На кухне дубовый шкаф с посудой всякой. В комнатах на стенах висели ружья.

— Ух ты! — поразился Лешка. И поинтересовался: — Заряженные?

— Зачем же? Когда на охоту, тогда и заряжать положено, — сказал старик.

Со двора, вытирая о фартук руки, вошла молодая красивая девушка. Две дымчатые косы с распущенными концами лежали на ее груди. Стройная, с пунцовыми щеками и озорно блестевшими огромными серыми глазами, она сковала Лешку. Он смотрел на нее как на диво-дивное и не мог отвести глаз. Босые ноги с открытыми загорелыми икрами, простенькое по-домашнему, ситцевое в крапинку платьице облегало ее фигурку.

— Ну что, не видел такой ни разу? — хихикнула она и сделала страшные глаза. —