За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

Лешка опомнился, опустил голову, отвернулся.

— Вот, Машенька, привел, — сказал старик. — Помощников привел тебе…

— Да уж вижу, — надула она губки. — Где ты их, Егорыч, подобрал? Не у соляных ли амбаров?

— Да туда не дошел еще… А тоже сироты, — будто оправдываясь, говорил виновато старик.

— Бедненькие, — сказала жалостливо Маша, а глаза весело поблескивали. — Небось голодные, а?

— Накорми их кашей. Молока дай. Я прилягу немножко, поясница опять отстает… Дождь будет, наверно. А потом определим их.

Маша оглядела ребят с головы до пят и приказала:

— На крыльце рукомойник. Вымойте руки. — И скрылась.

Потом она сидела у стола, подперев руками подбородок, и, улыбаясь, смотрела, как уплетали ребята пшенную кашу с постным маслом.

— Небось сбежите и вы?

— А что, был уже кто? — спросил Лешка.

— Были… разные. И все сбегали. Отъедятся — ив город.

— А что делать-то? — спросил Гранька.

— Работы хватит. Те все на прополках были. Ну а вам придется корзины на базар волочить.

— Как это волочить?

— Ну таскать. Не так сказала, что ли?

— С чем корзины-то? — допытывался Гранька.

— С разным… С картошкой, с арбузами, дынями… А потом яблоки пойдут и груши. Я буду торговать, а вы таскать. — Она движением головы назад перебросила косы на спину.

— А деньги пополам? — пошутил Лешка.

— Фу, — брезгливо поморщилась Маша. — Что ими делать, деньгами — то? Егорыч мой говорит: народ отощал весь… Пусть едят люди да нас добром поминают. Он у меня добренький.

Ребята переглянулись. Им старик тоже показался таким.

— А ты тоже добрая? — неожиданно спросил Лешка.

— Я злая, — вздохнув, сказала спокойно Маша. — Хоть бы скорей все на место встало. В город пойду. На завод какой-нибудь устроюсь. Там ведь красиво… в го-роде-то. А тут что? Копайся и копайся в саду да в огороде. Ни к тебе никто, ни ты ни к кому.

— Книжки есть? — поинтересовался Гранька.

— Два шкафа пылятся. Господские еще остались. Грамотный? — с интересом посмотрела она на Граньку и, будто сейчас только заметив его худобу, всплеснула руками: — Господи, а худущий-то!

Гранька густо покраснел и уткнулся в чашку.

Лешка вышел из-за стола и стал разглядывать многочисленные фотографии в черных резных рамках, занимавшие полстены.

Какой-то молодой офицер с усиками сидит, развалясь в кресле. У ног его лежит не то волк, не то собака — не поймешь. За его спиной высокий кряжистый мужик с бородкой. В нем Лешка по пухлому носу признал Егорыча.

— Это хозяин Егорыча, — сказала Маша. — Вся эта Полубянка его поместьем была. В городе большой каменный дом имел. В нем теперь какой-то наробраз, сказывал Егорыч.

— Удрал куда-нибудь? — спросил Лешка, небрежно кивнув на стенку.

— Он все по заграницам жил.

Потом Маша убрала со стола и стала критически рассматривать одежду на ребятах.

— Вот что… Пойдемте во двор. Покажу вам баню, — сказала она решительно. — К вечеру чтоб истопили ее и помылись. А жить будете в охотницкой.

Ребята натаскали воды в баню.

— Теперь берите корзины. Пойдем в огород, — скомандовала Маша и указала на две огромные плетеные корзины, висевшие на кольях.

Пока Егорыч отдыхал, они принесли одну корзину с дынями, а вторую — с картошкой…

Бобров внимательно слушал рассказ Лешки. Иногда что-то чиркал на бумаге.

— Ну и долго это продолжалось?

— До осени. Мы пасли коров. Кормили свиней. Караулили сад и огород. Утром возили на базар кавуны, картошку, лук, помидоры. Вечером с базара пустую тележку доставляли.

— Прижились?

— Спать все хотелось, — сознался Лешка.

Лешка вспоминал.

По воскресеньям Егорыч уходил в город и появлялся иногда в среду или четверг. Тогда на хуторе хозяйничали они втроем.

— За последнее время гости стали наведываться на хутор. А кто они такие, шут их знает.

— А как себя вела при гостях Маша?

Маша нравилась Лешке.

— Как? — задумался Лешка. — За ней ухаживали все. Однажды прилип к ней такой хлыщ в черном пиджаке с бабочкой. Мамзелью все называл. Мы лежали в охотницкой, слышу — взвизгнул кто-то, потом как закричит: «Валет!» А тот на цепи у будки. Я вскочил, она мне: «Отвяжи Валета!» Смотрю, тот с бабочкой обнять ее хочет. Она увертывается…

— Отвязал?

— Ага.

— Ну?

— Валет как бросится на него… Так штанину и располосовал.

— Кто он был?

— Маша его после называла глистой… Приказчик какой-то.

— Дальше…

— Дальше? А что дальше? Думали и зиму хоть в тепле прожить, да вдруг как-то вечером заявляется новый человек…

Он был в рваной, грязной шинели. Картуз помятый. А на картузе — звездочка. Заросший, сердитый, хозяином вошел во двор, и пес бросился к нему, повизгивая от радости. Маша вышла на крыльцо с подойником и вдруг замерла, попятилась назад, выронила из рук ведро. А гость сел на ступеньку крыльца и, обнимаясь с Валетом, бормотал ему что-то ласковое.

— Узнала, Машенька? Я, я… Вот завернул на день-другой… Прямо с эшелона… Хоть от паразитов избавиться. — И тут же шинель сбросил на перильца. — Топи, голубушка, баньку… Да поскорее! Где Егорыч?

Мы заходим в калитку. Старик что-то замешкался с неводом. Я вперед-то и выскочил с кошелкой… Потом назад. «Кто-то к тебе, Егорыч», — говорю ему. Он прошел. Потом слышу: «Митрич! Дорогой мой… А я думал, совсем сгинул!» — «Тише, тише, старик… Кто это у тебя? — оборвал тот его. «Да тут… сироты. Одному-то разве под силу?» — «Ну-ну, пусть не путаются под ногами…» Потом в дом ушли. Я прошел в охотницкую. Там при свече сидел Гранька и читал какую-то книжку. Следом вбежала Маша. Она задула свечу и зашипела:

— Быстрей, быстрей за водой! Баню будем топить. Я спросил, что за гость.

— Тсс, — приложила палец к губам Маша. — Это Петр Дмитриевич… Хозяин. Возвернулся… Говорит, ненадолго. В Красной Армии будто служит. Командиром.

Прошла неделя. А хозяин и не думал уходить. В город отлучается в пальто, при галстуке. Потом вызывает нас с Гранькой и говорит:

— Ну, хлопцы, пожили — и хватит… Шагом марш!

Вот так мы и «перезимовали» с Гранькой.

Бобров прошелся по кабинету. Потом остановился у стола и крутнул ручку телефона.

— Тимофей Васильевич? Это я… Есть дело по тому самому кордону Полубянскому. Да, да… Приезжать? Хорошо.

Положив трубку, Бобров мрлча прошел к вешалке и, быстро надев шинель, тихо произнес:

— Поедем в губчека.

Председатель губчека Тимофей Рындин, высокий, стройный, тридцати пяти лет мужчина, с худым, острым подбородком, быстро посмотрел на Лешку, показал на диван, уселся рядом.

Бобров придвинул к столу мягкий стул.

После Лешкиного рассказа Рындин некоторое время молчал, потом встрепенулся и обнял паренька.

— Вот что, Сокол, — заговорил он, подбирая слова. — В городе скапливается всякая нечисть: переодетое офицерье, авантюристы, бандиты. Может статься, что есть