За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Да. Не очень.

— Мы тебе доверяем, Сокол. Парень ты наш, пролетарский. Должен помочь. Твой друг Гранька любит книги. Сыграйте на этом. Понял?

Лешка некоторое время соображал:

— Понял, — твердо сказал он. — Мы будем ходить за книжками и наблюдать.

— Правильно. — Рындин улыбнулся и протянул Лешке руку.

— Гранька говорит, что хозяин на Красавчика какого-то здорово смахивает.

— Так, так, — заинтересовался Рындин. Поднялся, задумчиво посмотрел в окно.

По стеклу торопливо сбегали дождевые потеки. Лешка невольно поежился.

— Ну хорошо, — произнес Рындин. — Пусть твой Гранька тоже зайдет ко мне. Порывшись в столе, протянул Лешке фотокарточку.

— Узнаешь?

На Лешку глянуло открытое веселое лицо молоденькой девушки.

— Это Маша, — сказал Лешка и вернул фотографию.

— Послушай, что я тебе расскажу.

Рындин не торопясь положил карточку в стол и закрыл на ключ…

…Маша Супрун действительно была родной племянницей Егорыча. О судьбе своих родителей она почти ничего не знала. А судьба их была страшной. Сын крупного воронежского богача Сыпухина Владимир Дмитриевич, повеса и лихач, страстный охотник и отличный стрелок, встретил как-то в лесной охотничьей сторожке Анюту, молодую, очень красивую девушку, которая прислуживала господам на охоте. А любил Анюту родной брат Егорыча Петр Супрун. Молодой Сыпухин стал ухаживать за Анютой. Тогда Петр предложил ей немедленно обвенчаться. Брату всячески содействовал Егорыч, который был лет на двенадцать старше его. «Может, тогда отвяжется этот идол», — решили они. Свадьбу сыграли скромную, незаметную. Остались жить в лесу. Петр, как и его старший брат, тоже работал егерем. Владимир Сыпухин, узнав о их женитьбе, привез Анюте дорогой подарок: золотое колье и серьги. Как-то осенью Анюта осталась одна в доме. Качая в зыбке дочь (у нее родилась Маша), она с беспокойством поглядывала на окна: вчера еще уехал Петр за припасами в город и все не возвращался. Молодая мать терзалась в догадках. Что могло случиться? Почему его долго нет?

В это время в сенцах скрипнула дверь.

— Наконец-то! — обрадовалась Анюта и бросилась к двери, но угодила в руки молодого Сыпухина. Стала отбиваться от него. В это время подъехал Петр. Поняв, в чем дело, он бросился на помощь.

— Барин, богом прошу тебя — отступись! — просил по-хорошему Петр.

Тот выхватил револьвер и застрелил его. Потом трусливо сбежал в город. Вызвали Егорыча, повинились ему, одарили хутором Полубянским с садом и землей. И Егорыч не стал доводить дело до суда. Брата все равно не вернешь, а тягаться с самим Сыпухиным — опасно. Перевез он Анюту на хутор вместе с ее дочкой, как мог успокаивал и скрашивал ее житье. Сам Захар Егорыч жил извечным бобылем. От души полюбил он Машу. Анюта стала пить, часто отлучаться в город. Сошлась там с продажными девицами и погибла. Маше в это время шел пятый год.

Рындин свернул из газеты косушку. Закурил.

— Ты понял, о чем речь? — спросил он и вприщур посмотрел на Лешку.

— Так точно! — сказал Лешка, вскакивая с дивана.

— Да садись, садись… Вот ей-богу солдат какой! — засмеялся Рындин. — Ну что ты понял?

— Маше надо все это рассказать, — выпалил Лешка и посмотрел на Боброва, который косил глаза то на Лешку, то на Рындина. В его взгляде Лешка прочел одобрение.

— Видал? — сказал Бобров.

— Да ты, братец, прирожденный разведчик, — подбодрил Лешку Рындин. — Верно. Сможешь так сделать?

— Смогу, — уверенно сказал Лешка, чувствуя, как горячая волна окатывает его.

— Хорошо, — согласился председатель губчека. — Надо подумать о ребятах, — кивнул он Боброву.

— Откровенно говоря, рассчитывал я на другое, Тимофей Васильевич, — сказал озабоченно Бобров. — Но тут вот такое дело с Полубянкой выплыло. Думаю, для губчека будет важно…

— Ну спасибо, — улыбнулся начальник. — Не местничаешь. Участочек-то у тебя тоже дай бог каждому. — И Лешке: — В проходной, товарищ Сокол, получишь пропуск. На себя и своего друга. Понял?

Лешка вытянулся:

— Так точно! Понял.

— Придете завтра. Часам к восьми вечера. Будем разбираться с этой самой Полубянкой.

ГЛАВА 4

После сытного ужина ребята накалили печурку и завалились на широкий топчан, придвинутый к теплу, предались мечтаниям.

— Ты слышал? — ткнул Лешка в бок товарища. — Наши в Богучаре дивизию добровольцев сбивают. — От рабочих слышал.

— Вот туда бы нам, а?

— Туда, туда… А кому тут с контрой бороться?

— Да возьмут ли еще нас?

— Хныкать будешь, так и не возьмут, — сердито заметил Лешка и добавил: — Может, нас в чекистский дивизион примут. Будет такой. Дядя Степа сказывал.

Гудела печурка, обдавая теплым воздухом лица ребят, поторапливая, подгоняя сон. За вагоном хозяйничала поздняя осень. Шуршали жухлыми листьями городские парки. Чудилось Лешке, как в закрытых на ставни домах стыла настороженность, как, запрятав в половицы, в печки и чуланы драгоценности, прислушивался, затаив дыхание, к шорохам темной ночи состоятельный горожанин. А где-то, за семью болтами, в тиши богатых кабинетов, жила, поднимала голову контра… Враги рабоче-крестьянского государства сколачивали свои ватажки, чтобы в подходящий момент ударить из-за угла по тем, кто представляет в городе новую власть.

* * *

В самый последний момент, когда поезд уже тронулся, Лешке удалось ухватиться одной рукой за поручни вагона и вскочить на нижнюю ступеньку. Усатый пожилой проводник, издерганный, злой, стукнул его по голове свернутыми флажками и матерно выругался:

— А ну падай, шпана проклятая, пока не разогнался поезд! Соскакивай, соскакивай, говорю!

— Куда ж я, дяденька? — захныкал Лешка. — Счас стрелка будет, а там мост… Разобьюсь ведь!

— И черт с тобой! Одним шаромыжником меньше будет!

— Да я не шаромыжник, дяденька… — Лешка все еще висел на подножке, ухватившись левой рукой за поручень. — Я совсем не шаромыга… Я пою. Разрешите, дяденька, а? Я только пропою и уйду в другой вагон. Может, кто и поможет мне. Я шантрапу и сам не люблю, дяденька. Я по-честному. Дома две маленьких сестренки, мать больная. Как же они без меня там будут?.. Замрут совсем.

Проводник крякнул, промычал что-то под нос себе и отступил на площадку, намереваясь закрыть дверь. Но закрыть ее не было никакой возможности. Ее притиснули к стене ящиками, узлами стоявшие почти друг на друге пассажиры.

— А ну разбирай барахло, а то повыкидываю в поле. Разбирай, не положено тут! — рассвирепел проводник.

Высокий, заросший рыжеватой щетинкой, морячок положил свою огромную ладонь на плечо проводника и, сжимая ее, улыбаясь, проговорил:

— Батя… В чем соль? Тебе это барахлишко не по нутру? Так я тебе враз замотаю: гони шмат сала та четверть горилки — и ты богат по самые уши! По рукам? — Моряк, сверкнув золотыми буквами