За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

Проводник выругался и стал протискиваться в вагон.

Лешка бочком полез за ним. Его остановил моряк.

— Стой! Ты кто такой будешь?

— Я?.. Ну Лешка Сокол.

— Ишь ты… Сокол! — хохотнул моряк. — Ты горобец, а не сокол… А чего лезешь?

— Мне бы спеть, дяденька.

— Ну и пой тут, птаха. Откуда ты?

— Я-то?.. С-под Воронежа… С хутора одного.

— А чего драпанул оттуда?

— Замерли мы… Отца нету. Больная мать да две сестренки.

— Слышал. А ты спой. А туда нельзя, — он показал подбородком на дверь. — Про «Варяга» можешь?

— Могу.

— Катай, — приказал моряк и тряхнул чубом тем, кто стоял в тамбуре. — А вы, граждане, приготовьте хлопцу кто что может. Катай, катай, хлопец!

В тамбуре загудело. Притиснутая ко второй двери, молодайка, с отчаянными, злыми глазами, с вызовом посмотрела на моряка.

— Обойдемся без представлений.

— Но-но, — грозно повел глазами моряк.

— Фи! — хмыкнула та. — Испужал… Осподи, дайте аспирину, ой не могу! — она расхохоталась.

— Ты мне брось там, — смутился на миг моряк и строго Лешке: — Валяй!

Лешка звонким мальчишеским голосом затянул:

Наверх вы, товарищи, Все по местам!

Последний парад наступает,

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Поет Лешка, а сам думает: почему этот моряк говорит, что в вагон нельзя? Он посмотрел на дверь, ведущую внутрь. Из вагона выглянуло опухшее, гладко выбритое лицо. Лешка заметил: в вагоне было свободнее. И еще не ускользнуло от его внимания, как настороженно посмотрел вдруг на это лицо моряк. Как вздернулись вопросительно его белесые брови, будто он ждал какой-то команды. И тут в памяти прорезались слова Боброва: «Ты приглядись к публике. Конечно, офицеры и прочие благородия в погонах и мундирах не поедут… Все они будут под мирных селян скрыты. Может, кто раненого будет из себя строить. Эти могут и в шинелях, и в гимнастерках. Одним словом, смотри в оба. У нас есть сведения: валом валят разбитые деникинцы и всякие там красновцы к Мамонтову и в разные банды».

И Лешка понял: тут едут организованно. Моряк — это вроде часовой… Видал, какой здоровяк, голову оторвать может. В тамбур для отвода глаз запустил мешочников, спекулянтов, а дальше нет им хода.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает…

«А в вагон надо пройти, надо», — думает Лешка.

Он допел песню и жалобным голоском протянул:

— Граждане! Помогите обиженному судьбой сироте кто чем может!

— А ну, станичники, раскошеливайтесь! — сделал свирепое лицо моряк. — А где у тебя, браток, посудина?

Лешка отвернул полу рваной тужурки и похлопал ладошкой по холщовой сумке, висевшей сбоку.

— Граждане, имейте сознательность, — увещевал моряк. — Вот ты, гражданин… А ну покопайся в своем мешке. Может, помочь тебе?

Краснощекий пожилой дядька в сером дождевике, натянутом поверх пальто, недовольно бурча, полез в мешок и достал оттуда полкалача.

— И шо вам мой мешок — на поперек горла, чи шо? Бачишь, шо маю?

— Давай, давай, куркуль донской! — беззлобно, скорее даже весело проговорил моряк. — А вы, барышня? Женское сердце мягким должно быть.

— А у меня не женско, а мужско… Я, может, сама кругла сирота, — отозвалась остроязыкая молодка. — Чего пристал, как продкомиссар? На вот, парень, тыквенных семян! Жареные, масленые. Горстку сощелкаешь — и сыт до вечера! Сама ими весь день питаюсь.

— Оно и похоже, — не поверил моряк, добродушно оскалясь.

Лешка ссыпал семечки, положил обломок калача и затянул еще громче:

Вот вспыхнуло утро, И выстрел раздался, И грохот безумных Пошел канонад. Над нашим окопом Снаряд разорвался, Послышались крики И вопли солдат…

Лешка поет, а сам косит глазом на дверь.

Там прапорщик юный С полвзводом пехоты Пытается знамя полка отстоять. Один он остался От всей полуроты…

Клюнуло. Ручка пошла вниз. Дверь медленно отворилась. В проеме ее показался высокий, остроносый, с бледным лицом молодой еще мужчина. Он был в черном пиджаке, в темно-синих галифе.

…Но нет! Он не хочет Назад отступить!

Лешка не смотрел больше на дверь. Со слезой в голосе он пел, чувствуя на себе тяжелый, угрюмый взгляд любопытного пассажира.

— Зайди сюда, хлопчик, — вдруг услышал он и оборвал песню. Дверь за ним захлопнулась.

В вагоне действительно было свободнее. Человек пять пожилых селян с мешками сидели на нижних лавках. Одна женщина с корзиной на коленях. Видать, городская. У каждого столика — круг всклокоченных, с припухшими глазами мужчин. Они играли в карты. Резкий запах самогона ударил Лешке в нос.

— Садись, — приказал Лешке угрюмый пассажир в темно-синих галифе.

Лешка сел к окну.

— Откуда?

— С-под Воронежа…

— Ну как там у вас? — глаза пассажира не мигая уставились на Лешку.

— Голодно.

— Родители?

— Мамка больная совсем… Младшие сестренки.

— Отец?

«Прямо допрос, — подумал Лешка и обрадовался: — Офицер — не иначе».

— Отец на германской канул, — печальным вздохом обронил он. — У нас в Болтиновке три покалеченных только и вернулись с фронта. А отец так и сгинул…

Лицо Лешкиного собеседника вытянулось, глаза блеснули жизнью.

— Болтиновка? Так ты, стало быть, оттуда? — выдохнул он.

— Оттуда. Бывали там?

— Приходилось, — хмуро, сквозь зубы произнес тот и посмотрел в окошко, уже задернутое сумерками. — А ну, давай эту… самую… «Вот вспыхнуло утро…» Да, — встрепенулся он. — Как там… Акуловы живут?

— Акуловы? Да ничего. Они-то получше нашего. — Он горько улыбнулся.

— Небось все… поразорили у них… комиссары? — с небрежной усмешкой — будто ему-то все равно — произнес он и настороженно посмотрел на Лешку.

— Да не… Живут. Никто их не разорил.

«Кто же он Акуловым? — силился вспомнить семью кабатчика Лешка. — Ромка у них и Настя… Так они еще моложе меня… Небось из сродственников…»

— Давай! — приказал пассажир, повеселев.

— А можно? Спросить бы лучше у соседей…

— А черт с ними! Давай!

Лешка запел. Картежники в первом купе с недоумением посмотрели на него и тут же отвернулись, продолжая заниматься своим делом. С верхних полок показались любопытные лица. Небритые, заспанные. Один, с опухшим лицом и расплывшимися карявинами на бледном лице, подошел к Лешке и похлопал его по спине.

— Давай, Русь великая, лапотная… Навались, — пробормотал он, и в горле его забулькало. Левая щека забугрилась в морщинах, на них синела сыпь. «От пороха небось» — мелькнуло у Лешки.

Он отвернулся, вскинул глаза на своего «шефа». Тот грязно выругался и резко махнул рукой:

— Идите к черту!

— Но за тобой игра, — не отставал синюшный.

— К черту! К дьяволу!

Вот вспыхнуло утро, И выстрел раздался…

У хозяина купе дергалась правая щека, ноздри вздрагивали. Глаза потемнели, но