За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Карабин! Настоящий. Вот он!

— Тсс! Можете потише? — девичий голос.

— Пи-ить! — подал слабый голос Лешка.

— Тсс! — раздалось на кухне. — Показалось мне., что ли?

— Пи-ить… черти… идите сюда… заговорщики!

— Ур-ра! — Это Гранька.

Стукнула, разорвавшись пополам, филенчатая дверь, и в темную, закрытую на ставни комнату ворвался свет. Вошли удивленные и обрадованные, тараща глаза, Гранька, еще какой-то молодой парень в тужурке с глухим воротником. Бесцеремонно расталкивая парней, вперед вырвалась Маша.

— Пить? Сейчас, Лешенька… Сейчас! — она метнулась обратно в кухоньку.

— Здорово! — ухмыляясь во весь рот, проговорил Гранька и схватил Лешкину руку. — И что с тобой случилось? Подвожу его сюда. Зову: «Лешка, Лешка!» А он без памяти… Ты знаешь, где мы? Это домик тети Капы. Няню помнишь в больнице? Она большевичка. Товарищ Бобров все устроил, еще тогда, как ты свалился на станции. Прямо с паровоза тебя сняли. А теперь вот сюда. И я тут… И Маша перебралась с кордона.

Гранька, глотая слова, говорил, говорил. А событий было столько за эти дни, что и на неделю разговоров хватит. И хочется сразу ввести Лешку в круг событий.

— Тут, понимаешь, ворвался Мамонтов. Потом Шкуро… Дядя Степа и товарищ Бобров сколотили отряд из рабочих и весь день отбивались в депо и на станции. А потом прорвались…

— Ладно. Хватит. Пора. Выходите. — Это Машенька.

— Да, да… — заторопились парни. — В городе ведь бой идет… Буденовцы ворвались… А мы тут… У нас застава рабочая…

Маша, поблескивая глазами, то и дело хваталась руками за непокрытые свои волосы, спадавшие на лицо, с жаром стала рассказывать. Ах, как обокрал Лешку этот противный тиф!

— А знаешь, Егорыч-то на кордоне чуть-чуть тоже концы не отдал. Нет, не болезнь… Нагрянули тут чекисты, а хозяина он загодя и не предупредил… За хозяином пришли они… Я его, сатану, вот как возненавидела, когда Гранька все рассказал мне про отца, про мамку.

— Ну, ну… Что там Егорыч-то?

— Увернулся ведь из-под носа чекистов тот злодей, Митрич-то… Как в воду канул. Ну, те поискали и ушли, а он, бес, слышим, кричит из колодца… Вытащили его. Вместе с Егорычем крутили ворот-то колодезный… Мокрый он. Злой как черт. Тут же на старика набросился: «Ты предал, гад?» — кричит. Тот божится — слухом, мол, не слышал про чекистов. «Врешь», — визжит хозяин. И в дом. Оттуда выскочил с двустволкой и пальнул в деда. Тот и грохнулся у сарая, да больше от испугу. Заряд-то полу пиджака вырвал… Ну и царапнуло немного. Ой, что было! Что было! — схватилась за голову Маша. — Потом, правда, все просил прощения у старика. Юдарю, — говорит, — тебя за верную службу. Скоро, — говорит, — тут все переменится…» Какого-то Воронцова, сказывал, встретил, сослуживца будто… Идет сюда большая армия. Конец большевичкам приходит… Через недельку как нагрянули! Господи, что тут началось! В мундир принарядился наш-то. Офицеры оравой целой стали ходить. Пьют, охальничают. Шагу не дают шагнуть. Я и сбежала. Тетя Капа — святой человек. Она меня хозяйкой тут назначила. — И Маша улыбнулась.

В это время на улице снова затрещали выстрелы. Маша прислушалась. Хорошенькое лицо ее стало озабоченным.

— Неужели наших одолеют? — проговорила она.

— Они где? — с трудом выдавил Лешка.

— Цейхгауз какой-то охраняют… В эту сторону кинулись было казаки… Отбили. Ишь — опять! — Послушав некоторое время, она вдруг торопливо вскочила. — Ребятам ведь жарко там… Водички снесу! А ты лежи. Я сенцы закрою. Лежи, лежи.

— Маша! — раздалось снаружи. — На митинг, в город! — Это Гранька. Это его голос. Лешка встрепенулся.

Крик, возбужденные голоса донеслись из ограды.

…Они сидели за столом двое. Гранька уплетал за обе щеки затируху и, вскидывая глаза на Лешку, ухмылялся, качал головой.

— Ну мертвец и только!

— Ладно тебе, — сердился Лешка. — Заладил себе — мертвец да мертвец… Говори, как это тут получилось. Ну, воротились эти белогады… А потом?

— Они куда-то в другом направлении двигались, а наши их даванули, они и скатились сюда. В одни сутки произошло.

— Маша на кордон ушла?

— Вчера говорила, что может снова остаться там. Деда жалко. Один он опять.

Гранька доел затируху, облизал ложку и, встав из-за стола, зачерпнул из ведра ковшик воды. Напившись, расправил на себе гимнастерку. Лешка с завистью смотрел на друга. Гранька здорово изменился. Он подрос за это время, раздался в плечах. Прямо не узнать парня.

— Рассказал бы, как ты задание выполнил на кордоне, — попросил Лешка.

— А тут и рассказывать нечего, — отмахнулся тот.

— Так уж и нечего, — не поверил Лешка. — Хозяин хоть дома?

— Был дома, да весь вышел.

— Ты, Гранька, как настоящий сыщик стал…

— Понимать надо, Леха, — со значением посмотрел на друга Гранька.

— Да-а, — протянул Лешка и обидчиво поджал губы.

— А ты знаешь, Боброва теперь в губотдел перевели. Рындина нет. Другой начальник. Бобров про тебя спрашивал.

— Не врешь? — обрадовался Лешка.

Гранька пожал плечами:

— Может и сюда прийти. Он такой. Один раз смотрю, в кожушке — селянин да и только! На базаре в толкучке!

— Смелый, — потеплел в голосе Лешка. Вообще-то Бобров нравился Лешке. Он чем-то похож на дядю Степу.

— Так что, брат, поправляйся и дело получишь…

— Да я хоть сегодня… Честное слово. Сказал бы там, а?

Гранька усмехнулся про себя:

— Ладно уж.

И непонятно Лешке: то ли скажет, то ли нет.

От нечего делать пристрастился Лешка к чтению.

У тети Капы была своя небольшая библиотека.

Как-то Гранька прибежал раньше обычного.

— Слышь, Леха… На собрание пойдешь? — спросил он, не раздеваясь.

— Какое такое собрание?

— Рабочие сами будут судить Турка.

— Турка?

— Да. Поймали его с каким-то типом… Курочил паровоз.

Лешка отложил в сторону «Капитанскую дочку» и, казалось, совсем не удивился этой новости. Только чуть-чуть расширились его глаза. В них мелькнула злая насмешка.

— А помнишь? — сказал он и стал торопливо одеваться.

— Помню, — с готовностью кивнул Гранька и, отвернувшись к порогу, где стояла деревянная лохань, шумно высморкался. — Он и тогда… Мы не ошиблись.

…Возвращались поздно вечером. Угрюмые, потрясенные тем, что видели и слышали на этом бурном собрании. Перед глазами Лешки стоял осунувшийся враз, с дикими от страха глазами и опущенной головой Зарубин — Турок. На столе горбилась кучка разной медной арматуры. Даже паровозный свисток был тут. Это добро нашли в доме у Турка. Шла медь на зажигалки, которыми бойко торговали на барахолке.

Ребята, спотыкаясь на каждом шагу и проваливаясь ежеминутно то в грязь, то в ямы, пробирались в темноте по окраинным вымершим улочкам.

— Как думаешь, что ему будет? — спросил Гранька, прислонясь к какому-то забору и счищая с сапог комья липкой глины.

— Жалко? — насмешливо хмыкнул