За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— А тебе, что ли? — возмутилась Маша. — Тебя и на привязь в пору, байбака такого…

Гранька фыркнул.

— За что?

— Ишь вымахал как… Ешь, Лешенька, не обращай на него внимания. Ему и водичка на пользу.

Лешку смущала забота Маши, но и сил не было протестовать. Все эти дни, как только поднялся на ноги, он постоянно ощущал голод. Казалось, не было сейчас такой силы, которая могла бы приглушить его. Похрустывая поджаренными картофельными дольками, он видел перед собой огромную буханку ржаного хлеба, с кислинкой, но такого сытного и необычайно вкусного. От одного воображения кружилась голова и где-то аж пощипывало на деснах. Но спасибо Маше. Такую картошку сейчас и по воскресеньям не в каждом доме на столе видят. Но о чем это она?

— …Слышу, кто-то шарится в огороде, а Балетка не лает. Повизгивает, скулит… С цепи рвется. Так он только к своим ластится, — вполголоса, приглушенно рассказывала Маша.

— Неужели… он? — догадался Гранька.

— Он… Хозяин, — кивнула Маша, торопливо продолжая рассказ. — Забрал полушубок, припасы к ружью… Сало. Хлеб.

— Куда он? — спросил Лешка.

— Да разве скажет? — отозвалась Маша. — Только деда упредил. «Смотри, — говорит, — если метнешься… рядом буду… Молись заранее за упокой души своей». Ведь это зверюга! Ему порешить человека — раз плюнуть…

— А не боишься, что за тобой проследят? — сказал Гранька, облизывая ложку и спокойно вылезая из-за стола.

Маша опасливо посмотрела на окно, потом метнула сердитый взгляд на Граньку. Очень уж что-то спокоен парень!

— Проследил бы, так одну мог захватить тут… Не до меня, видать, ему…

— Не знаю. Не знаю, — задумчиво подал голос Лешка. И, встрепенувшись: — А ты, Граф, топай с утра к Боброву и доложи. Далеко не уйдет. Затаится где-нибудь у хуторян знакомых. Может банду сколотить. Да и в городе тут всякой шушеры хватает.

— Доложу, — отозвался Гранька и с беспокойством посмотрел на Машу.

— Ты что? Неужели на кордон пойдешь?

Маша как-то поежилась, беспомощно улыбнулась и развела руками:

— А как быть? Вдруг тот бес заявится? Узнает, что меня нет, — заподозрить может…

Она прошла по кухоньке, хрустя пальцами, заглянула в окна.

— Ты права, Маша, — согласился с ней Гранька. — Собирайся, провожу тебя…

Они еще ничего не знали о событиях в городе. Утром Граньку вызвали к Боброву в отдел по борьбе с бандитизмом, и вернулся он под вечер уставший, но радостно возбужденный. Торопливо глотая борщ, рассказал, что накрыли хозяина Полубянки. Дед помог чекистам. Засаду спрятал.

— А нас действительно прихлопнуть хотели. Вернулись, а тут засада.

— У хозяина-то банда, что ли, была?

— Офицерье окопалось. А знаешь, кто раскрыл их? — спросил он у Лешки и тут же ответил: — Твоя Графиня… Она ведь как была, так и осталась нашенской. А с офицерами вроде погуливала. «Графиня… Берег Инютенки. Граф Монте-Кристо… Потом госпиталь. Вахмистр. Смелая, отчаянная. Молодец, — мелькнули короткие видения в мозгу Лешки. — А Гранька очень уж возбужден что-то. Неужели пойдет на задание?» — он с откровенной завистью наблюдал за товарищем.

Так и есть. Ночью в постели прошептал: «Ухожу, Леша, по заданию. Помалкивай». — «Куда хоть?» — встрепенулся Лешка. «И про это не спрашивай».

И ушел на утро Гранька. И как в воду канул. Вот уже третий месяц.

ГЛАВА 7

…Отгремела война. Отряды Красной Армии возвращались с Польского фронта. Как-то после смены Лешка побежал на станцию, чтобы посмотреть на очередной эшелон. Кутаясь в свою гимназическую шинельку, он прошмыгнул под вагонами и вышел к перрону. Навстречу шел с котомкой за плечами в белом дубленом полушубке высокий человек. Борода и усы его заиндевели. «Наверно, демобилизованный», — подумал Лешка и уже отвернул в сторону, вдруг что-то тяжелое легло ему на плечо. Над самым ухом раздался знакомый громкий голос:

— Ба-а! Леха! Ты что ж нос воротишь, а?

Огромные лапищи сгребли его.

— Степан Иванович! Дядя Степа? — задохнулся от радости Лешка.

— Он самый, Леха! Он самый! — прогудел Чугуев и отстранил Лешку от себя, не выпуская, однако, из рук. — Подрос! — Дядя Степа хохотнул в бороду. — Ну как тут у вас?

— Работаем!

— А Гранька?

— Он в другом месте…

— Ну, пошли до нас. Как они там? Выжили?

Лешка сознался, что ни разу в семье его не был. То болел, то все на работе…

— Нельзя, брат, — забывать старых друзей, — выговорил ему Чугуев. — Но я наслышан — выжили, а теперь должны жить.

Дорогой Степан Иванович рассказывал, что попал в тот раз в Красную Армию по мобилизации коммунистов.

— Ну а с этими пилсудчиками разделались по-своему… Для дальнейшей службы староват, брат… Вот и вернули. Налаживай, говорят, жизнь. А ладить ее, Леха, смотрю я, трудновато будет. — И вдруг крякнул, похлопал рука об руку и уже совершенно по-домашнему и как самому близкому: — И давно тут у вас такой несусветный холод?

— Порядком… весь февраль, считай, жмет…

— Смотри ты! — подивился Чугуев.

Они подошли к завьюженному бараку. Степан с беспокойством оглядел дворик, покосившийся сарайчик, в который обычно складывают дрова и разную негодную рухлядь.

— Н-да, кажется, не богато запасов… Одна-две старых шпалы, — горько усмехнулся он. — А ничего — лишь бы сами живы были…

Они взбежали на невысокое крылечко, и Чугуев первым толкнул дверь. В комнате стоял полумрак. Сквозь окна едва пробивался свет. Степан сел на лавку и, молча погладив бороду, осмотрел жилье.

— Кто там? — раздался озабоченный женский голос из другой комнатушки.

На печи в это время приподнялись из-под какого-то рядна две детские головки. Ребятишки с испугом глядели на бородатого дядьку.

В комнатке пошушукались. Потом что-то стукнуло, упруго подпрыгнуло на полу и упало на пороге. Лешка разглядел гребенку. Женщина охнула и, прикрывая голые коленки коротковатым платьем, показалась в дверном проеме. Худое бледное лицо. Глаза — огромные, испуганные. Потом лицо исказилось болью, радостью, страданием — все это высветилось на нем в одно мгновенье.

— Степа! — вскрикнула она и бросилась к мужу.

— Ладно… Ладно, Шура, — растроганно повторял Степан, похлопывая по спине жену широкой своей ладошкой. — Жив ведь. Чего еще? — Он зажег плошку и поставил свою солдатскую сумку с лямками. Быстро развязав ее, сунул руку, достал что-то и торопливо шагнул к печи.

Раздав гостинцы, Степан посадил ребятишек на печь.

— И ты снимай свою шинельку, гимназист… — смеясь, сказал Степан, обращаясь к Лешке. — Где это ты раздобыл такую?

— Это не я…

— Кто ж? — подивился Степан, накидывая на плечи полушубок. Наклонясь, он стал шарить рукой под лавкой. — Топор… Ага, на месте… Я сейчас… Пощепаю шпалу. Ты сиди, сиди, Алексей. Разведем прямо на шестке костер… Ты, мать, готовь сковородку. Ну, ну, я