За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Покормим лошадей, передохнем, — коротко обронил командир и тронул коня.

— А как эта деревня называется, товарищ командир? — вырвалось у Лешки.

— Ветловка, — бросил Сафронов и скомандовал: — По коням!

…Во дворе крестового дома встретил с вилами в руках простоватый на вид парень в домотканом коричнев вом зипуне, перепоясанном яркой опояской. У,

— Ты кто? — спросил его Сафронов, соскакивая с коня.

— Я-то, что ли? — осклабился парень.

— Да, да… Кто ты такой? — повторил вопрос Сафронов.

Разведчики, покинув седла, окружили их.

— Ай-яй… мулла, да? — хохотнул Ахмет, показывая на волосы, выбившиеся у парня из-под шапки. — Алла бисмелла… да?

— Ну да, — хмыкнул парень. — Какой алла? Работник я у батюшки.

— Ишь, мало-мало отгадал, а? — смеялся Ахмет.

— Прекратите, Мухитдинов, — устало сказал Сафронов и подал команду расседлать, коней.

— Якши, — кивнул Ахмет. — Макытка ты? Батырак?

— Работник… батрак вроде.

— Ахметка, кунак будешь.

Под общий смех Микитка и Ахмет ударили ́по рукам и тут же полезли на стожок.

Сафронов ушел в дом, а через минуту оттуда вышла на крыльцо толстая, в два обхвата, женщина в накинутой иа плечи дымчатой шали. Задыхаясь, она улыбнулась бойцам и стала звать в дом:

— Заходите, заходите, добрые люди… Микитушка! Ты тут побудь с конями. Батюшка приказал овса достать… Держи ключи от амбара! — Она бросила связку ключей, которые ловко перехватил в воздухе Микитка.

Разведчики, осторожно ступая на половики, вошли в дом. В просторной кухне, устланной сплошь домоткаными дорожками, встретил тощий, с жиденькими бородкой и волосами, спадавшими на плечи, сам хозяин.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие товарищи! — заворковал попик, потирая руки. — Озябли? Притомились? Раздевайтесь! Будьте как дома! Дочка! — обернулся он.

Из горенки выскочила девочка, лет двенадцати, с огромной косой, в нарядном цветастом платьице. Она, поджав губы, распахнула занавеску, которая прикрывала крашеную широкую лавку в кутье. На лавке стояли ведра с водой, под умывальником у двери — большая деревянная лохань. Рядом на полочке — обмылки. На гвоздике — вышитый крестом нарядный рукотер.

Обхаживая Сафронова, хозяин дома умильно морщил в улыбке лицо и поторапливал жену и дочку с угощением.

Все Лешке казалось в нем неестественным и наигранным. «Струсил поп… икру мечет», — вертелась в его голове злорадная мысль.

В жарко натопленной кухне вкусно запахло жирными щами, и Лешка, забыв обо всем на свете, почувствовал, как все начало вдруг содрогаться в его желудке.

Вошел работник. На скуластом добродушном лице его — любопытство и удивление. Он по-свойски хлопнул Ахмета по плечу и о чем-то зашептался с ним. Увидев это, попик озабоченно засуетился, стал торопливо подталкивать разведчиков в горенку.

— Проходите, угощайтесь!

Глаз своих он не спускал с Микитки, наконец не вытерпел:

— Никитка, задерживаешь товарища бойца.

— Сичас, — буркнул Микитка и, высыпав в горсть Ахметки рубленого табачку, взял у него клочок газеты.

— Товар обмен нада, — подмигнул весело попику Ахметка.

— А-а, зелье! — отмахнулся, морщась, хозяин и, стараясь не грубить работнику, по-братски потрепал его по плечу, выпроваживая в сенцы. — Давай, запрягай водовозку… Пора ведь уже…

— Да-к я уже привез давным-давно…

— Ах ты, господи! Ну смотри там на лошадок дорогих гостей. Не ровен час… Иди, иди, Никита…

«Не хочет поп, чтобы с нами побыл работник, — отметил про себя Лешка. — Может, тайну какую бережет?» И стал приглядывать за хозяином.

…После сытного ужина все собрались на кухне. Задымили цигарками, да так, что даже у Лешки запершило в горле. Сидя на крашеном голбце, Сафронов вполголоса, глухо ставил задачу:

— Выходим в полночь… Банда Матроса, по слухам, расположена на хуторе Лебедском… До него версты четыре. Перекрываем выходы. А ты, товарищ Поликарпов, скачешь с донесением в отряд. Он, должно быть, на подходе сюда.

— Есть, товарищ командир! — отозвался парень и — стал собираться в обратную дорогу.

Сафронов назначил часовых.

— Сменяетесь через каждый час, — приказал он и посмотрел на Лешку, которого почему-то слегка морозило. — Ну как, товарищ Сокол?

— Можно на печку? — неожиданно выпалил тот.

Все засмеялись, а Лешка покраснел. Надо же было вырваться такому! Он только что, зевая и вздрагивая, поглядывал на широкую русскую печь.

— Пристраивайтесь где можно, — разрешил командир и, потягиваясь, встал.

— Господин командир… Тьфу ты, господи, — спохватился попик и деланно рассмеялся. — Проходите в горенку.

— Зачем же в горенку? — изумился Сафронов.

— Ну как же. Ну как же. Культурный человек и в кухне?

— Нет! Нет! — запротестовала попадья. — Проходите!

— А вы?

— О нас не беспокойтесь! Дочку мы к соседям отправим. Родственник матушкин… У него тоже дочурка. Подружки… А мы сами… Какая речь об нас? В ее комнатке скоротаем ночку.

На пороге из горенки показалась поповская дочка, одетая в зимнее пальто с пушистым воротником. На голове — пуховая шаль, сделавшая вдруг ее полудетское лицо привлекательным, повзрослевшим и чем-то похожим на материнское.

— Ну я пойду, — сказала она кротко, кинув взгляд на мать.

— Иди, доченька, иди… — разрешила та. — Только вы там с Катюшей не шалите. А то как соберетесь вместе — все шепчетесь да хохочете.

— Ладно, мама, ладно, — поморщилась от табачного дыма молодая поповна и выскользнула за дверь.

Сафронов кивнул головой Лешке. Тот накинул полушубок, вышел следом за ней.

Девочка быстро пересекла двор и юркнула за ворота. Обогнув церковную изгородь, она свернула к ближайшему крестовнику, из окон которого слабо струился свет и, открыв калитку, исчезла в глубине крытого двора.

Лешка, ежась от холода, потоптался несколько минут у ворот, не спуская глаз с крестового дома. Но ничего подозрительного не заметил, прошел к своему коню, который, позванивая удилами, похрустывал поповское сено. Лешка похлопал его по крупу.

— Жри, жри. Да хорошенько.

Он огляделся. В теплом дворике, отдуваясь и громко отрыгивая жвачку, лежало несколько коров, за перегородкой — молодняк. Тут же за изгородью постукивали копытами кони.

«Ничего себе попик, — подумал Лешка. — Настоящий куркуль».

Он обратил внимание на небольшой прируб. Оттуда струился, мигая, желтоватый свет. «Хомутовка небось, — мелькнуло в голове. — Но зачем свет?»

Он открыл дверь, и на него пахнуло кисловатым запахом овчин и дегтя. На огромных деревянных гвоздях, вбитых в степы, висела сбруя, на жердях коробились неотделанные овчины и кожа. У низкого столика при свете жеравушки сидел, согнувшись, Микитка и левой рукой торопливо поддевал из котелка кашу. У правого простенка стояла деревянная кровать, на которой горбатились тулугы и шубы. Рядом небольшой камелек, порскавший в круглые отверстия чугунной дверцы искрами и пламенем.

— Значит, это твоя квартира? — спросил Лешка, присаживаясь на чурку.

Микитка кивнул, не отрываясь от каши.

— Не богато.

— Будет всего, — ухмыльнулся работник.

— Ишь ты, — подивился уверенности батрака Лешка. — Где ж ты то богатство добудешь?

— Батюшка обещал к пасхе нетель