За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

class="p1">— Знаю и рыжего… Не та монета! Ты вот что, парень… Доверяю почему-то тебе… Есть дело. Пойдешь. Только — смотри! — Матрос уставился свинцовыми глазками на Граньку и долго сверлил его ими.

— Если в моих силах — помогу, — пообещал Грань-ка, стараясь не выдать свою заинтересованность. — Только не тянет меня в город-то. Из уважения если к вам…

Помолчал Матрос, с хрустом съел огромный соленый огурец. Выпустил в лицо Граньке целое облако дыма с перегаром и хрипло процедил:

— Полковник есть… один… нашей идеи человек.

— Ну и что?

— Видеть хотел бы его. Иль связь наладить.

— Адрес есть?

— В том-то и дело… — Матрос отрицательно качнул лохматой головой.

— Как же мне узнать его? У него ж не написано на лбу, что он полковник…

Главарь банды испытующе поглядывал на Граньку. От выпитой самогонки на широком в корявинах лице его образовались красные пятна, налилась розовыми медежами бычья шея. Он бросил на скамейку бушлат, повесил кольт на спинку стула и нетвердыми шагами, широко расставляя ноги, прошелся по горенке. Остановился неожиданно против Граньки, сбычась, посмотрел прямо в глаза. У того зашлось от страха сердце. А вдруг Матросу все известно, и он просто играет в бирюльки с ним?

— Ну вот что, — выдохнул Матрос. — Скажу тебе один адресок. Но имей в виду: сто глаз за тобой наблюдать будут. Понял?

«Врешь! Если б столько у тебя глаз было в городе, зачем мучиться в сомнениях и посылать на такое рискованное дело совсем незнакомого парня!»

Гранька улыбнулся:

— Хоть двести… А что надо делать? — спросил он.

«Проклятая самогонка!.. Но ты держись, держись…

Только не переборщи, Гранька…»

— Дуленский лес по Задонскому шоссе знаешь?

— Знаю.

— Цыган там никогда не видел?

— Как же!.. Хороший хор… Певица Ася…

Глаза Матроса вспыхнули. Он хлопнул Граньку по плечу, да так, что тот невольно ойкнул и пригнулся к столу.

— Да, — закатил глазки Матрос. — Было дело… Ася… Аза… Ух, черт! — Он поднял руки и, казалось, готов был пуститься в пляс, но только скрипнул зубами. — Ну, вижу — знаешь.

— Их весь город знает.

— Не в них соль… Барон цыганский есть там. Домбровский. Можешь сказать ему: «Морская душа тоскует в лесу». Он тебя свяжет с одной монашкой. Не простая это монашка — игуменья из монастыря. То же и ей скажешь. Спросишь Батю. Запомнил? А ну повтори!

Значит, не ошиблись чекисты: в городе существует черное подполье… Теперь бы не опростоволоситься.

— Ладно, — сказал Гранька. — Когда надо-то?

— Чем быстрее, тем лучше.

В это время из боковой комнатушки послышался сухой кашель и, преодолевая удушье, слабый голос позвал Граньку.

— Анфиса Семеновна, — бросил Гранька и торопливо встал из-за стола. Матрос вздохнул, почесал белые свои лохмы.

— Страдает баба… Эх, Петро, Петро… Судьба наша соленая. Позови там Ленку!

Когда Елена, распустив красивые свои каштановые волосы на плечи, улыбаясь, вошла в горенку, Гранька прошмыгнул к больной хозяйке.

В комнатушке у Анфисы стоял полумрак. В углу перед киотом горела лампадка. Было душно. Пахло какими-то травами. Анфиса, бледная, лет сорока пяти женщина, с острым хищным носом, полулежала на горе пуховых подушек.

Она тоскливо посмотрела на Граньку.

— Присядь, голубь… Поболтай со старухой. Смертынька в изголовье стучится. Вот закрою глаза, а она когтями по подушкам: «Не спи, Анфиса… Успеешь отоспаться… Рядом я. Никуда уходить не собираюсь. По душу твою пришла. Пора. Пора!»

Гранька тревожно посмотрел на нее.

— Ну зачем же так? Может, все еще и обойдется? — участливо сказал он.

— Ой нет, милок… Нет. Чую последний свой час…

Она еще причитала над собой, а Гранька почему-то думал: «Почему Елена распушила так свои волосы? Чтобы понравиться Матросу? Почему? Она и так его не очень-то боится».

— Как он там, Петр-то? — донесся до него слабый прерывающийся голос Анфисы. — Не знает ведь, что я слегла насовсем. О своих делах все небось печется. Покаялся бы… Может, и прощение этим схлопотал. Упорный… Упорный он… Под каким страхом-то тут жили… Не приведи господь-бог никому.

— Трудно ему тоже, тетка Анфиса. За такие дела чекисты тоже не шибко прощают.

Она горестно покачала головой.

— Говорила… В ногах валялась: отступись, Петро, отступись… Нет, гордыня задавила. — Глубоко запавшие глаза хозяйки затуманились. Она помолчала. Потом, прислушавшись, спросила:

— Кто там у Олёнки-то?

— А это оттуда… Из лесу… — растерянно пробормотал Гранька.

Анфиса вдруг набралась силы, поднялась с койки и, ухватившись за плечи Граньки, шагнула босыми ногами к двери. Распахнула ее и встала в проеме, раскосматившаяся, худая, как привидение.

— Ироды! Душегубцы! — закричала она с привизгом и шагнула в комнату, подняв сухую, в синих прожилках руку: — Идет на вас кара небесная! Идет!

Елена подскочила к ней. Обхватила ее руками.

— Ну что ты! Ну что ты, Анфиса!

Матрос, торопливо надевая бушлат, растерянно смотрел на больную. Подскочил на помощь Елене и Грань-ка. Они унесли обмякшую, слабо отбивавшуюся от них женщину в спаленку.

Оставив с ней Елену, Гранька вышел проводить Матроса. Тот, нервно покусывая губы, молча шел через двор к коню. Серый в яблоках жеребец, узнав хозяина, тихо заржал из-под навеса. Матрос, блеснув глазами, сильно втянул морозный воздух.

— Узнал, подлец, — хохотнул он. И Граньке, подозрительно щурясь: — Что это хозяйка-то раскричалась?

— Гибну, говорит, через него… Через Петра… На ладан дышит баба… Все уже мутится в голове.

Матрос сердито глянул на Граньку, вывел коня, вскочил на него, едва коснувшись носком сапога стремени. Жеребец волчком заходил под ним. Ворота открыли два неизвестных человека, которых Гранька не заметил раньше. Кони их стояли тут же за домом.

Елена встретила в сенцах.

Выслушав Гранькин рассказ, Елена задумалась.

— Ты что? — спросил ее Гранька.

— На проверочку он тебя подсылает, — вздохнула Елена. — По этому адресочку чекисты уже не одного схватили. А Домбровский — это приманка.

— Как же быть? — задумался Гранька.

— Похоже, Матрос уже не доверяет Домбровскому… Работает он на нас или нет, я не знаю… Но ты будешь последней проверкой. Подумай, Гранька, хорошенько. За тобой наверняка пошлет кого-нибудь из самых преданных головорезов…

— Вот так все это, Леша, начиналось, — закончил свой рассказ Гранька. — А конь этот «коробейника» одного, Коровина. Вот вражина, скажу тебе… Но о нем потом как-нибудь. Не время.

Они подъезжали к какой-то деревеньке… У крайней хаты остановились. Стали внимательно осматривать улочку, дворы.

— Если это Власьевка, — тихо произнес Гранька, — то, по слухам…

Но что по слухам — Лешка не расслышал. Глухой удар оглушил его. Падая с коня, он краем глаза заметил только, как вдруг откуда-то замельтешили тени, раздался приглушенный крик, ругань.

…Очнулся в избе, набитой вооруженными людьми.

— Ожил, — услышал он радостное восклицание над