За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Ребятишки, — неопределенно буркнул Гранька.

— Я знаю. Ты жалостливый у нас парень. И врага, наверно, можешь простить, если тот слезу пустит…

— То враг, Леша… А Турок-то все же наш брат — рабочий.

— Рабочий, а на свое государство руку поднял, — жестко бросил Лешка. — Сегодня паровоз раскурочил, а завтра может рельсу разворотить, чтобы состав пустить под откос… Поживиться, чем бог пошлет… Ты забыл, как о корке хлеба мечтал? То-то! А он в это время кролей, то да се разводил… Самогонку лакал у тещи и, может, через эту самую тещу не один пуд меди сплавил на толкучке… Жалко! — фыркнул презрительно Лешка. — Шибко ты жалостливый.

— Ну, знаешь, — крикнул вдруг Гранька. — Хватит… Ты не учи меня. У тебя свое мнение, у меня — свое. Почему я должен тебе верить, а не себе?

Лешка с удивлением посмотрел на товарища: таким он его еще не видел, не знал. Гранька решительно повернулся к нему спиной и зашагал вперед, не выбирая дороги.

Вдруг Гранька остановился. Стал поджидать Лешку. «Очухался… Отошел», — теплом ударило в сердце.

— Устал? — спокойно спросил Гранька.

— За тобой и гончие не угонятся, — буркнул Лешка.

«Счас скажет: «Ты прав был, Лешка… Я немножко переборщил. Не сердись».

— Ты знаешь, о чем я думал?

Лешка промолчал. Они пошли рядом.

— Да брось ты дуться, — толкнул слегка в плечо Гранька.

— С чего ты взял? Просто… отдышаться не могу. Упрел. Будто из бани…

— А я распалился… Как паровоз… Ты не думай… Это все так… Наверно, еще рано тебе такую даль ходить.

— Да ладно уж… Чего там… Как-нибудь, — со свистом выдавил Лешка. «Ну такой же он, такой, каким был — великодушный».

— А я тебе не сказал еще, о чем я размечтался, Леша. Сейчас. Вот, пока шли сюда, — сказал Гранька. — Пока шли сюда… Вот и складывал… Хочешь?

Лешка привалился к плетню.

— Валяй, — махнул он рукой. — А я передохну малость.

— Я тебя увидел. Полюбил, — начал Гранька тоскливо, задрав голову.

Лешка фыркнул, но тут же почувствовал что-то тревожное на сердце. С удивлением и страхом он смотрел на друга. Какое-то новое, непонятное еще чувство овладело им. Оно-то вдруг и сдержало его. Заставило как-то обостренно насторожиться. Будто его давнюю боль или тайные мечты разворочал, нанизал обнаженно в эти слова Гранька.

Я тебя увидел. Полюбил.

И покоя мне теперь не стало.

Взгляд твой милый

Все во мне убил.

И душа затрепетала.

Лешка почувствовал, как жаром обдало его лицо. «Это он, конечно, о Маше… И складно ведь… Неужели правда — полюбил?.. Неужели так можно сочинять? Маша… Значит, и он?..»

Лешка прислушался.

А Гранька глухо, печально продолжал:

Я уйду Куда-нибудь один, Только в мыслях

Унесу с собою

Глаз твоих сверкающий рубин Вместе с русою косою.

За тебя я голову сложу —

Злобный враг

Еще вовсю Гуляет.

Ничего тебе я не скажу,

Милая, любимая, родная…

Когда Гранька кончил читать, они, не глядя друг на друга, стыдливо потупясь, пошли дальше. Какую-то отчужденность почувствовал вдруг Лешка к другу. Словно надсмеялся над ним Гранька, сказав вслух то, о чем он никогда не посмел бы сказать даже родной матери. Он еще не понимал, что с ним происходит. Откуда эта неприязнь, почему он своими складными стихами вдруг взъерошил его всего, поднял откуда-то из глубины души больное, ревнивое чувство непонятной обиды и горечи?

Гранька ни о чем не спрашивал, но и он почувствовал холодок, который появился между ним и Лешкой. Этот холодок неприязни пощипывал за сердце.

Вот наконец и три тополя. Гранька прокашлялся и, будто винясь перед Лешкой, сказал, что у него и про тополя есть стихи.

— Про все, что ли, можно? — удивился Лешка, и что-то вроде надежды шевельнулось в нем.

— Конечно же. И про речку, и про луг. Не читал разве?

— Читал, конечно… А девчонкам?

— Что девчонкам?

— Ну, в любое время, что ли, можно писать? Хоть кому?

— При настроении, — понял его Гранька. — А сложить можно про любую…

«Черт его знает… Может, и правда, — обрадовался чему-то своему Лешка. — Может, он и не про Машу совсем… Может, она и ни при чем вовсе?

— А это ты… про Машу… да? — спросил он, преодолев робость.

— Не знаю… Может, и про нее, — сказал Гранька как-то безразлично.

— Да ты что? — поразился Лешка искренне.

— Я и сам не знаю, Леша, но так можно, оказывается. Поэты про все сочиняют.

— Фу ты, черт! — ткнул его в бок Лешка. — Поэт!

Гранька счастливо засмеялся, но тут же оборвал смех — они враз остановились, будто перед ними вдруг разверзлась глубокая яма. А причиной их изумления был… огонь. Он ярко, даже как-то нахально, будто назло этому темному городу, светился в обоих окнах кухоньки. Даже светлые шторки показались ребятам розовыми и необыкновенно чистыми.

— Вот здорово! Где-то раздобыла тетя Капа керосинчику, — проговорил обрадованно Гранька. — Почитать можно будет…

— А я знаю, откуда этот керосин, — сказал Лешка, заметив что-то своим цепким глазом.

— Откуда? — торопливо шагая к калитке, бросил через плечо Гранька.

— Маша принесла.

— Маша? А где ты ее заметил? — не поверил Грань-ка и забарабанил в дверь.

Тут же раздался недовольный голос Маши:

— Ну чего, чего колотишь? Открыто ведь все!

— Ишь ты, какая смелая. Кто же счас сидит ночью с открытой дверью? — деланно возмутился Гранька.

— Да я вас вон еще откуда слышу… С большой улицы. Спорят о чем-то… Потом молитву, что ли, читали? — закрывая за ними на деревянную задвижку дверь, проговорила сердитым полушепотом Маша.

Ребята озабоченно переглянулись. Тон Маши насторожил их.

— Скажи, — решил проверить свою догадку Лешка, — керосин ты раздобыла?

— Ну я, я… Дед из старых запасов благословил, — неторопливо проговорила Маша. — А вы мойте руки да быстрее за стол. Картошки вот вам нажарила… Ждала… Ждала… Как провалились! — Она засуетилась у русской печи, на шестке которой еще тлели угли под чумазым таганком.

— Что-нибудь стряслось там… на кордоне? — спросил Лешка.

Маша расстелила на середине стола мокрую тряпку и поставила на нее сковородку, прикрытую жестяной тарелкой. Когда парни уселись за стол и жадно набросились на румяные картофельные поджарки, Маша, примостилась на табурете, облокотилась на угол стола и с ласковой улыбкой стала смотреть на ребят. Потом отошла к окошку и налила из крынки молока.

— Это тебе, Леша… Поправляйся, — сказала она.

— Все ему да ему, —